Дороги в степи

Изображение:
Дороги в степи

"Дороги в степи"

Бескрайними дорогами раскинулась степь. Рассыпалась летними просеками разнотравья, разметалась на закате с осенним ветром по проселкам, взметнулась ввысь и разбилась снегами лунно-белыми.

Зима пришла в город. Потянулась унылая череда недель, смешиваясь со снегом и слякотью, прорастая льдистыми островками асфальта под куполом пепельно-серого неба, впитавшего в себя тусклые отражения городских огней.

Всё вокруг накрывает ледяной мглой, заволакивает снежными буранами и убаюкивает метелями, сквозь которые не разглядишь даже огней соседских домов. Зима слизнула все дороги, проглотила все села и деревни и погрузилась в дрему.

Под утро ночная вьюга оставит пробуждаться деревню под легкое кружение снежинок в морозном воздухе, сверкающем, словно пропитанная солнцем карамелька. Теперь ты уже не сможешь узнать тот мир за запотевшим окном, который видел, засыпая накануне. Поля, дороги, сады и дворики укрыты бескрайними белоснежными одеялами, искрящимися в солнечных лучах. Воздух звенит от чистоты и сверкает январским морозцем. А вокруг тишина... Даже самые ранние птахи остались в своих теплых гнездах дожидаться, когда солнце поднимется в зенит. Из собачьей конуры, что стоит под невысокой сиренью, которая уже к утру красовалась в обновках – в снежной шапочке и шубке – высунулся маленький теплый черный нос, выпустил облачко теплого воздуха, размером с блюдце, и исчез. Сторожевой пес решил, что в такой морозный день можно подремать часок-другой, пока хозяин не вынесет из большого дома теплый хлеб и сладкую косточку к обеду. Но до этого еще далеко. Ну, а куда спешить собаке? Можно только удобнее улечься на теплой подстилке и в томной полудреме смотреть собачьи сны.

Долгие чернично-черные ночи в деревне зимой морозны и ветрены. А дни наоборот – коротки. Но они всегда пронизаны каким-то неосязаемым праздником, особенно в солнечную погоду. В бескрайнем небе кружатся снежинки в остроконечных платьицах, воздух наполнен смехом ребятни, птичьими разговорами и перекличкой собак друг с другом через дворы, а небосвод словно вышит нитями-столбиками дыма из печных труб домов и бань.

Эти зимние дни становятся временем безмятежности и покоя, передышкой от тяжелого труда – покосы и сборы урожая уже позади, всё это засыпано осенней листвой и припорошено снегом. Всё осталось позади. Скрылось за полями, затерялось с ветром на перекрестках в степи.

Пришло время остановиться. Время кутаться в теплые колючие одежды из шерсти, время выключать свет и под треск огня в печи слушать беседы зимы за стенами дома. Беседы зимы с твоей душой.

Люди, живущие в городских крепостях из стекла и бетона, могут позволить себе запереться дома на все замки и, спрятавшись в любимый плед, переждать очередной ненастный зимний день уныния и меланхолии, день промокших ног и одиночества, не выходя из комнаты.

Сельским жителям такие дни не ведомы. С самого раннего утра, пока еще не встало солнце, необходимо накормить и выпустить из курника[1] и хлева птицу и скотину, наносить из колодца воды, растопить печь, чтобы дом прогрелся после ночной стужи. Чтобы начали оживать окна, запотевая от тепла, и с первыми лучами солнца стали бы переливаться и мерцать тысячами алмазов, осыпая этими искрами теплый с витиеватым рисунком ковер на деревянном, выкрашенном масляной краской полу. Даже старики, несмотря на свой преклонный возраст, просыпаются до зари, терпеливо ожидая, когда начнёт светать, надевают тяжёлые тулупы, валенки, повязывают пуховые платки и выходят приветствовать новый день, сметая снег со ступенек и расчищая дорожки во дворе. Словно сметая сон и дрему. Словно сметая неумолимое, тяжёлое прикосновение старости. Словно боясь, что запорошит зима все тропки в степи невозвратностью, что нельзя будет отыскать уже дорожку домой.

 Здесь любовь к земле и готовность трудиться течет у людей по венам памятью прадедов, читается в иероглифах морщин на испещрённых ветром и солнцем лицах. Здесь дышат ожившие деревянные идолы, дремлют боги в курганах и смеются, шелестя в ивняке, духи природы. Здесь время живет иначе. Здесь настоящая жизнь.

Но тогда, в детстве, ты еще не задумываешься о таких вещах, не ищешь глубокого истинного смысла бытия. Ты несешься на санках по хрустящему ярко-белому снегу, утопаешь в сугробах по пояс, наскоро перекусываешь на морозном воздухе еще дымящимся домашним пирожком с жареным лучком и картошкой, которым тебя угостил мальчишка, живущий по соседству, заливаешься смехом в сотни маленьких колокольчиков, щуришься от солнца и снова, и снова утопаешь в этой бескрайности, в этой радости, в этом ослепительном деревенском стремительном детском счастье.

И вдруг…

Совсем незаметно день сменяется сумерками. Вечереет. Окно, выходящее на западную сторону улицы, становится словно леденцовым: сахарно-клюквенным соком стекают по нему лучи заходящего солнца.

Откроется тяжелая дверь в дом, и пахнёт в коридор холодом, и ворвется всполох заметавшихся в воздухе снежинок. Бабушка стряхнет налипший снег с войлочных валенок, развяжет тёплый платок и, не снимая фуфайки, откроет дверцу в галанку[2]. Заложит в печь поленья, похожие на огромные куски сладкой кухи[3] с поджаристой корочкой, накроет их обрывками старой газеты, зажжет спичку, и кухня наполнится тем волшебным, таинственным и недолгим запахом, после которого заиграют, запляшут огненно-рыжие лисята, распушат свои хвосты и весело поскачут через дровишки, играя в салочки.

А за окном февральский вечер уже ходит по дворам. Медленно переступает он по деревенским дорогам, заглядывает через заборы и калитки, играет ветром в проводах, зачаровано кружит вокруг редких фонарей вдоль улиц.

Всё стихло. Бурный задор дня распахивает двери и разбегается по домам в ожидании ужина, натягивает теплые шерстяные носки на озябшие ноги, усаживается поближе к печке и растекается вечерней домашней радостью по коврам да по дедушкиным объятиям. Все дома.

И вот ты совсем маленький, едва достаешь ногами до пола, сидишь на большом деревянном стуле, обтянутом мягким сукном, заворожено глядишь в окошко и пытаешься разглядеть там что-то важное, что-то интересное, что-то волшебное. В те моменты, когда ты остаешься один, почему-то всегда становятся длиннее тени, копошение мышей в погребе – громче, а дом, словно расправляет плечи, набирает полную грудь воздуха и уже кажется огромным и загадочным, открывая скрытые темные комнаты и чуланы. А пока бабушка закрывает на ночь ставни на окнах, а дедушка затворяет птицу на ночлег в теплый курник, ты сидишь, прижавшись к деревянной стене, выкрашенной голубо-синей краской, и боишься пошевелиться: вдруг кто-то появится из-за штор или из-за печки.

Но лишь мышка все также шуршит под полом, огонь похрустывает поленьями в печи, а в трубе слышны лихие песни вольного ветра, мчащегося по казачьим степям на своем удалом снежном буран-коне.

Натруженные бабушкины руки мерно постукивают ложкой по краям большой железной тарелки: уже разогревается борщ, такой любимый и настолько вкусный, что готов есть его и на завтрак, и на обед, и на ужин, и даже на полдник. Такого даже мама не сможет приготовить. Только бабушкин деревенский борщ с чесноком и сметаной, настолько густой, что в ней аж ложка стоит, и с воздушным белым хлебом из печи останутся самыми любимыми у внуков навсегда. Навсегда.

Дедушка разливает дымящийся чай из самовара по чашкам, шуршит фантиками от любимых конфет и устремляет свой взор в окно. Сквозь темноту и вьюгу. Сквозь февральскую стужу. Сквозь поля. И как будто бы сквозь время. Загадочно улыбается, а потом смотрит на тебя таким теплым взглядом, полным любви, радости и бескрайним счастьем, каким могут смотреть только самые замечательные дедушки на своих внуков, как бы говоря: «Хорошо, что ты у нас есть. Хорошо, что мы все сейчас здесь. Хороша наша жизнь».

И ты будешь вновь и вновь распивать горячий чай за этим столом со своей памятью в те зимние вечера детства, и будешь тонуть на высокой кровати в пуховых перинах, которые бабушка застилала перед сном белыми накрахмаленными, только что отутюженными и еще горячими простынями, и будешь разглядывать выкрашенный белой масляной краской бревенчатый потолок, отыскивая знакомые очертания неведомых заморских животных, маленького космонавта и того самого кота, которого обнаружил там прошлым летом. А в трубе все так же будет слышен ветер, да огонь в горячей голанке будет тихо перебирать еще не потухшие угли и потрескивать ими до самой зари.

 

 

Сентябрь 2019 г.

 


[1] Курник – разг. Курятник

[2] Галанка – разг. Голландка - высокая кирпичная печь для отопления помещений.

[3] Куха – разг. Кух - пирог из дрожжевого теста с начинкой и посыпкой.



Это произведение участвует в конкурсе. Не забывайте ставить "плюсы" и "минусы", писать комментарии. Голосуйте за полюбившихся авторов.

21:48
24
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!
|
Счетчик посещений Counter.CO.KZ - бесплатный счетчик на любой вкус!