Кто Ленин для народа

ПОВЕСТЬ

КТО ЛЕНИН ДЛЯ НАРОДА

Пригородный поезд прибыл по назначению. За окном вагона красовалось здание, уже отремонтированное, - вокзал Котласа. Семидесятилетний старик, пристукивая клюкой, приблизился к подножке, с которой первым спустился проводник.

Кто-то из пассажиров, уже очутившихся на перроне, протянул руку: — Держись, отец!                 И старик, засуетившись, забыл клюку на ступеньках. Парень, поддержавший его, взял палку и подал старому человеку.  Дед успел заметить на пальцах неравнодушного синие буквы, и поблагодарил: — Спасибо, сынок.

Предстояло сделать много дел. Но традиция со времен долга службы, -приезжая в командировку в Котлас, сначала поприветствовать товарища, надежней которого не сыскать, повела его на западную сторону вокзала. Благодаря ему Петро, — теперешний старик, уважаемый человек, «Был никем, а стал всем».

Он опираясь на клюшку, добрался до памятника Ленину.                                                      Было утро. Стайки голубей проносились над головой Ильича, золотясь под восходящим солнцем. Старик зажмурился, улыбнулся, помахал: — Привет, Ильич!                               Потом обернулся в сторону Речного вокзала. На почетном пьедестале — рельсах, навстречу Ленину «набирал скорость» ещё один памятник, локомотив с красной звездой. Петро прошептал: — Гори-гори, моя звезда!

Да, Петро был из тех, то помнил, кому он обязан счастливым» ВСЕМ». Он ни на день не забывал, кем приехал из далекой Украины в пятидесятые на заработки.

 …Благо, тогда стоял май. Лето 1953 года нельзя было назвать тёплым, особенно на Севере нашей необъятной Родины. Но для молодёжи, рвущейся на поиски лучшей жизни, покидающей колхозы и деревни, — пусть даже на товарняках, на нарах, подобно бегущим зэкам, — май был благим… Терпели всё: и голодай холод, потому что знали: это временно. Израненная, но одолевшая фашистов страна поднималась из пепла заново. Советская молодёжь выносила на своих плечах эпоху подъёма экономики с завидной силой, ведь колхозный скот падал от усталости… Откуда бралась жажда жизни? Да от тех, страшных лет для нашего народа — «сороковых», где научились побеждать. После бомбежек, лепешек с опилками, — вместо хлеба; вшивых портков из мешковины-вместо одежды, — теперь свобода стала раем для молодёжи, особо ценившей жизнь.

Кто сказал, что ты должен месить навоз ногами в колхозе за «спасибо», где «спасибо» - трудодень, вместо зарплаты? И это тогда, когда тебе прожужжали все уши про «Богатый север»!.. …В вагоне были такие, у которых еда кончилась, а вода — лишь на остановках. Товарняки же тормозили крайне редко, и «народное радио» немедленно оповещало, когда же можно будет выйти на волю. Готовились заранее; доставались все имеющиеся ёмкости, от котелков до солдатских кружек. А когда открывали засов на долгожданной остановке, и свежее дуновение весны касалось изнуренных путешественников, раздавались радостные возгласы. Многие прыгали на замедляющемся ходу состава, — так не терпелось ступить на твердую северную землю, о суровости которой предупреждали старики, что провожали их. Но неунывающие хохлы так же знали и помнили другой завет: «Смелому всегда найдётся место под солнцем!», так что…

Перегоняя один другого, то с фляжкой, кто - просто размяться, и «стрельнуть» чего на новом-то месте, — молодежь дружно высыпала на перрон из приоткрытых дощатых, ещё с войны крепких вагонов. Так же дружно бежали не только справить нужду, но и финансовое благополучие, задрав юбку выше колена, сами знаете — кто. «Справив» эту самую финансовую нужду за ближайшим кустом с тем, у кого имелась наличность, шлюшка деловито пересчитывала, слюнявя и без того грязные гроши, и торопливо совала между грудей, жадно трясущихся. Вытерев ляжки видавшей виды юбчонкой, отряхнувшись, подобно курице, она снова оголяла колено, если время стоянки это позволяло.

Девчата по соседству с ними брезгливо отворачивались, не брали даже такого лакомства, как купленного на «гроши из кустов» — пирожки. Они умели дождаться своего. Ну, а голод… Молодежь 30-х была готова к любым испытаниям после тех памятных четырёх лет: с 1941 по 1945 годов. «Дети войны» ценили время; каждый день, жизнь, отвоёванные у фашистов. А уж 9 Мая- самый главный праздник нашего народа, для всех поколений, День Победы над фашизмом-как его чтили!… Начиная с Первомайских, почти до конца месяца старались по-особому накрыть стол, правда если чем было; и без того скудные кошельки вытряхивались до последнего гроша, чтобы достойно поднять чарку и важно глянув на друг друга, сказать с придыхом: -«За наших!» Май был благим…

Для всего Советского народа он победоносно распахнул миллионы дверей бесплатных детсадов, здравниц, школ, больниц, ВУЗОВ. Дал рабочие места каждому — и женщинам, и мужчинам. И те, кто хотел перемен к лучшей жизни, с жадностью постигали необходимые для профессии азы, уворованные проклятой войной, росли духовно и материально, - все были равны! Или, — почти - равны… но всё же. Чувствовалась поддержка Государства; если уж тебя направляли куда-то, — обеспечение жильем и работой, -обычное дело. Хохлы, гутарившие между собой, делились планами; кто на кого учиться будет, что из кого получится. Их споры не утихали, они обсуждали, как же там, вернее, уже тут, на Севере? «-Говорят, шо здесь — белые ночи… А як же спать будемо, товарыши? Или, к примеру, ежели белые медведи переберутся из Архангельска, -шо робить будемо?» -хохот не умолкал. Может от того, что хохлы вообще-неунывающий народ. А может, - от ожидания чего-то нового в жизни, и обязательно-хорошего, ведь шёл особый месяц - май!…

Обед. В тесных вагонах накрывали столы. Забрякали котелки, кастрюльки, застучали ложки. Запахло самосадом-табачком. Кто-то уже зашелся в кашле; это ж вам не какой-нибудь «Беломор»! Внезапно наступает тишина, да такая, что слышно бульканье солдатской фляжки, а потом, - дружное мужское - «За наших!»

 — За наших! — двое из приезжих хохлов, уже почти «обрусевших» за год, что прожили в районе Котласа, обедали в буфете, у вокзала. Они подняли по граненому стакану. Меньше не пили, - позор как мужчине. Ну, а больше, — это что позволял карман. «Пшеничная «водка ухнула по вискам, разливаясь блаженно и горячо поутру. Тот, что по старше, с сединой, и вещмешком за плечами (попробуй, поставь на пол, и можешь забыть, про него), достал цигарку. Пыхнув, с сожалением проговорил:

— Вот, бачь, Петро…, -он затянулся самокруткой так, что зажмурил один глаз, видно переживая о том, что предстоит сказать, - бачишь, расходятся наши дорожки…

Хохол по моложе, крепко скроенный хлопец, кинул взгляд на притулившуюся к нему женщину, - красивую, с толстой косой, что выпирала из -под платка. Вытер губы от водки, и согласно кивнул: — А шо зробишь? — — Так, може… повторим? Може, и не побачимся ужо… -потянулся к нему старший.

Но женщина Петра, одёрнув юбку, нерешительно толкнула его под локоть, и пригладила не сходившуюся на округлом животе тужурку. Петро отодвинул стакан. Он взял ломтик сала, тонко порезанного на хлебе, ловко поддел острым лезвием складничка, и закусил.

— А твоя жинка, як? -продолжил Петро, прожевав еду.

— У конторе, охормляеть бумаги. Завтря- йихать у Шангалы. — А нам, — у Болтинку…

Не сказать, что творилось на душе у Петро - так любой, кто терял друга, знает, что это такое. Они жили в одном хуторе. Грицко стал не только старшим братом осиротевшему пацану, но по - отцовски уберегал от дуростей, коими страдают подростки, попадая в нехорошие истории, представляя себя «народным мстителем». Конечно, Петро не забыл ничего. Не забыл взгляда деда, который потерял на войне, - только вдуматься! — четырех сыновей, и не веря похоронкам, встречал погибших советских солдат, прибившихся к берегу. Вытаскивал их, предавал земле, пряча документы до прихода наших. Дед лелеял надежду, что выкормил из десятерых внуков хоть одного, да того, что станет ему опорой…

Но водка не брала молодого и закаленного ишачьей работой хохла. Ему стоило нелегкого удержать скупую мужскую слезу, накатившую от момента расставания с земляком. На Украине было оставлено самое дорогое и безвозвратное — тепло родного очага… А рядом стояла женщина, носившая под сердцем его ребенка, - его корни на суровом, но справедливом Севере.

Кинув прищур на привокзальную площадь Котласа, утопавшую в грязи, Петро невольно вспомнил тонны навоза, перекиданные им в колхозе Украины. Он поднял голову. Тучи неслись, одна мрачнее другой в небе, а за спиной-беременная женщина.

— Шо дывысся, у колхоспи грязи не бачила? -подбодрил её Петро.

В лево, западнее от вокзала виднелся Старый Рынок. Его завсегдатаям непогода была нипочем; легче что-то стырить у замерзшего на осеннем ветре раззявы. Жена Петро неуверенно топталась, -ей не хотелось на шумиху с выпершим животом. Но переходить площадь всё равно надо, -остановка, на которую они спешили, была у Речного вокзала. Петро похлопал её по плечу:

— Ну, мать… не кисни! Ото получимо гроши, купымо, шо треба!

При слове «гроши» тень улыбки коснулась лица уставшей женщины.

— Гарно було б! — покивала она головой.

Но зная характер мужа, который не пройдет мимо обиженного, она горько вздохнула. Ещё надо до Болтинки добраться. И женщина шла за мужем, осторожно ступая по его следам, проложенным в болотной грязи. Они приближались к Старому Рынку.

— Шо ж там робиться? — присвистнул Петро. Оттуда неслись вопли, совсем непохожие на выкрики торгашей, - толпа орала и бушевала.

— Петро! — взмолилась женщина.

Но Петро ощупав карманы, проверив, всё ли на месте, приказал:

— Жды мэнэ! И жена, кусая губы, перекрестила его в след.

А базару было с чего бушевать: не смотря на жуткий холод, посреди рынка стояло что-то вроде трибуны, а на ней… голая женщина! Сдуревшая толпа силилась повалить этот ящик. — Так что она не спрыгнет, эта сумасшедшая!? — спросите вы.

Спрыгнула, если бы, да мешает «бы»… Это самое «бы» стояло, и считало награбленные денежки, которые таскали из карманов у разгоряченной и оглупевшей публики. А ещё «оно» строго следило, что бы, не дай Бог, кто- то перевернул игрушку для дураков. Смельчака отборные молодчики убирали обратно, в очередь, чтобы не мешал «представлению».

Петро нащупал наган, и положил руку на него. Он ждал. Наконец, появился милиционер. Один — на всю толпу. На дворе ж — Советская Власть! Пухленький молоденький страж порядка кричал, и размахивал пистолетом, мало кого пугая. И вот, пистолет - руках молодчиков, скалящихся по- шакальи. И теперь в центре толпы - несчастный милиционер… Он плакал; одутловатое лицо страдальчески морщилось; из-за розовощекости он походил на ребенка, у которого отняли игрушку.

Парень снял фуражку, и вытянув её молил: — Братцы… меня ж посадют… За пистолет- расстрел!… А мои дети…

Кто схватившись за живот, упал в грязь, и катался со смеху, забыв холод и голод. Кто -то скалился, вспоминая годы, проведенные «за так» в тюрьме. А кто -то положил в фуражку опозоренного соску; — на мол, - детям..

— Вот сучьё! — выругался Петро. Он приметил среди толпы того, кто с презрением мозолил глаз на милиционера. Подошел к нему. Тот обернулся на Петра матёрым седым волком. Кивнул своре, чтобы оставили их наедине. Они повиновались. Увидев наколку на руке у Петра, он вынул сигарету изо рта, и спросил:

— Может, сработаемся?

Петро дернул плечом, и не ответил, а тоже спросил:

— Как декорация Советской Власти?

Вор усмехнулся: — Я насмотрелся на всякие декорации. И на эту тоже… Но что она будет- это точно!

Вор даже не представлял, насколько он окажется прав…

Советская Власть непросто осталась быть; — она вошла в историю пятнадцати Республик, взяв их под крыло. Более того, Советская Власть осталась нестираемыми вечными памятниками, которые воздвиг сам народ. Мог ли тогда подумать Петро, что среди вшивого быдла, вместо болотной грязи будет возвышаться фигура вождя Советского народа - Ленина, — благодарность тех, «Кто был ничем, а стал всем?» А Петро, колхозник с Украины, попадет в элитные войска СССР, где получит такую закалку, которую проходили наши воины в 1945 году. Ибо их учителя были не кто иной, как сами Герои Советского Союза. Быв никем, Петро станет механиком (по тем временам завидная профессия), потом - начальником. Создаст семью со своей красавицей - женой…

А сейчас Петро, — хохол, часть беснующейся толпы, требующей продолжения клоунады, издевательства над таким же, одним из них, но -требующий прекращения беспредела. Он сделал это, один - из миллиона. Он достал наган, и сказал вору:

— На, возьми. Отпустите дурака.

И вор ему ответил: — Значит, сработаемся.

Милиционеру вернули пистоль. Он перестал плакать.

А Петру вор сказал: — Пушку прибереги - пригодится.

Это была не последняя их встреча… Был момент, когда ещё неокрепшему парубку с далекой Украины пришлось идти по «лезвию ножа», — криминальная братия по достоинству оценила ум, силу, смелость молодого хохла. Но… От шага в пропасть его спасла родная Советская Армия. И уж оттуда Петро вернулся способным противостоять любому недругу!

Старик с неприязнью отодвинул от себя клюку. Потёр немеющую ногу, — подарок от военной службы. Контузия и разбитые колена в прыжках десанта, ранения давали о себе знать и в молодости. Теперь же боль и немощь стала непосильной ношей для стареющего, но верного воина Отчизны. Воспоминания о былой удали разворошили старые раны, а надо столько всего сделать!..

Старик доковылял до пригородных касс, чтобы найти нужное расписание поездов.Но спокойно почитать не удалось. Шумно, базарной оравой цыгане ворвались в безлюдный вокзал. Перебивая друг друга, они что — то обсуждали. Вот одна, с ребенком, пхая его впереди себя, направилась к старику. А приблизившись, заныла, выпрашивая без стеснения, на» ДИТЁ». Мы конечно знаем, что это «дитё» и во сне не увидит, что ему отвалит сердобольный дядя. Но Петро, сам оставшийся с похоронкой с войны, вместо отца, стал выворачивать карманы. Если б не охранник, хохол наверняка остался бы «без штанов». Охранник выгнал ненасытную, воняющую толпу цыган прочь, на улицу, и спросил: — У вас все в порядке?

— Да вроде… - растерянно ответил Петро.

Очнулся он в регистратуре, где милым голоском попросили документы. Их, конечно, не оказалось…

— Тьфу ты! Вот и вставил зубы! — плюнул с досады старик. В глазах потемнело. Благо, что деньги Петро в карманах никогда не носил… Горько стало Петру от такой несправедливости: ведь как человека пожалел цыганку, не то, что некоторые… Впрочем, эти «некоторые», скорее всего, правы!

Вернулся старик на вокзал. И такой, наверно у него был потерянный вид, что охранник повторил вопрос, но уже сочувственно кивая головой.

— Была у старушки клюшка, и ту отняли, — «Ветеранские»! -горько махнул рукой старик. Уточнив, где пропали документы, страж порядка заверил:

— До вечера всё найдем, ситуация не впервой.

— Ну, дай — то Бог! -вздохнул Петро. Он кинул взгляд через окно на памятник Ленину и прошептал:

— И откуда шакальё понабралось, от которого Страну освобождали?

Ленин безмолвно, но верно указывал на «дикий запад». Тут старик заметил три бульдозера, подкатившие к памятнику Ильича, и работяг с кирками и лопатами.

— Никак, памятник сносят!? — ахнул хохол. Трясущейся от накатившей с волнения слабости рукой, опираясь на палку, он открыл стеклянную дверь вокзала, и вышел. Так и есть! Вон, уже одну плиту подняли, аж комья грязи летят!.. Старику стало совсем паршиво. И решил он горькое — горьким залить. Долго искать не пришлось: спиртной ларек, обставленный сувенирами Котласа, зазывал прибить горе. Но другое привлекло внимание Петра.

Сквозь витрину поблескивала благородная позолота на изображениях Ленина. Петро прищурился- оно! На сувенирных фужерах, рюмках и прочих атрибутах праздничного стола простирал «руку народа» родной Ильич.

— Мне бы твой не слабеющий кулак… — смахнул слезу Петро.

— Дайте -ка мне Ленина. — Он указал клюшкой на набор.

Продавщица послушно подала сувенир.

— Что, помят Ильича? — с волнением спросил Петро.

Продавщица понимающе покивала: — Да, знаете, этот сувенир берут больше.

Петро недослушал её: увиденное у памятника так потрясло, он даже забыл залить горькое — горьким. Руки от переживания вспотели. Лейкопластырная полоска на запястье частично оторвалась, открывая ещё один «подарок» голодного детства - наколку. Превозмогая боль — душевную и физическую, старик приблизился к памятнику Ленина, где перевернули дюжину плит, обнажая землю, ту самую, что хохол видел здесь в пятидесятые…

Среди рабочих он узнал парня, что помог сойти Петро с поезда. Направился к нему. Заметив старика, он отложил лопату, и снял одну верхонку. Петро отдышался, и подняв клюку, указал на памятник Ленину:

— Что, той рукой, что помогал, теперь топишь?

— Не понял… - парень склонил голову на бок, и шмыгнул носом.

— Память, говорю, народную сносите!

У рабочего округлились глаза: — Да ты что, отец?!.. Да ты хоть знаешь, что мы его, — он кивнул на Ленина, и повернулся к тепловозу с красной звездой, — И его…

Парень скинул вторую верхонку, и поднес к лицу хохла мозолистые ладони :

— Вот этими… Рабочий осёкся, заметив, как старик читает синие буквы на его пальцах. Но в это время болтавшийся пластырь на руке хохла сорвало ветром, обнажив такой же «родимец», лишь с разницей имен. Парень усмехнулся:

— Да руки у них коротки. Так, батя?

И хохол похлопал его по плечу: — Так, сынку! Так! 

***



Это произведение участвует в конкурсе. Не забывайте ставить "плюсы" и "минусы", писать комментарии. Голосуйте за полюбившихся авторов.

0
10:11
34
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!
|