Страстные сказки средневековья Глава 55

Страстные сказки средневековья Глава 55

Поздним вечером, когда Стефка и фон Валленберг уже лежали в постели, эта поразительная история получила разъяснение.

— Ах, дорогой, — улыбающаяся женщина уткнулась носом в плечо любовника, — ваши стихи прелестны. Никогда не подозревала в вас поэтического дара.

— Ну… — уклончиво протянул Гуго, — когда я угощаю обедом соседа, то не рассказываю ему о своём поваре. Так и в этом случае...

— Так это сочинили не вы? – возмутилась Стефка.

— Почему же… только мне помог с рифмами Вальтер.

Женщина подумала-подумала,  и вновь умиротворенно вернулась в объятия фон Валленберга.

— Всё равно, это было красиво.

— Я рад, любимая, что вам понравилась моя песня.  Если через девять месяцев вы одарите меня мальчиком,  клянусь, я осыплю вас мадригалами  собственного сочинения.

Стефка прикусила в досаде губу. Рожать ей совсем не хотелось, но она уже начала приноравливаться к нелегкому нраву барона. И если Господь решит ей помочь на поприще, где терпели поражение все остальные женщины, то пусть так и будет.

И вот эти дни напряженной работы остались позади: можно было отдохнуть от бессонных ночей и дать покой усталому телу, сплошь покрытому кровоподтеками из-за чрезмерных ласк любовника. Стефке казалось, что на ней места живого не осталось.

Валлеберг был слишком жаден до любовных утех и не привык себя контролировать ни в чём. Он мало думал о женщинах под ним, непоколебимо уверенный, что они созданы, чтобы исполнять его прихоти.

И вот, наконец, долгожданный покой: барон и менестрель уезжают. Дай им Бог счастливого пути, который бы уводил их всё дальше от замка, а она будет спать.  Отдохнет душой и телом, а там видно будет как сложатся обстоятельства.

Увы, Копфлебенц был таким местом, где покоя не было никому.

В отсутствии барона управление замком было поделено между Вальтером и Ульрикой. Брат барона никогда не вникал в домашние дела, занимаясь сугубо управлением и охраной подвластных земель.

Ульрика руководила жизнью господского дома, будучи всевластной в этом замкнутом мирке уже на протяжении ни одного десятка лет. Но в этот раз кое-что изменилось в привычном укладе жизни баронской семьи. 

Стефка ждала ребенка. Именно «ждала», и это было отнюдь не легко. Сначала Герда её изводила по сто раз на дню расспросами о самочувствии, и в напряженном ожидании кудахтала над ней как наседка над цыпленком, выматывая нервы и доводя до истерики. А когда все сроки обычных женских недомоганий прошли, жизнь будущей матери вообще превратилась в кошмар из-за чрезмерной опеки свихнувшейся бабки.

Была бы её воля, Герда уложила подопечную на девять месяцев под одеяла, и не дала носа высунуть из спальни. Однако гораздо страшнее оказалась обрушившаяся на Стефку ледяная ненависть Ульрики.

— В отсутствии барона я управляю этим домом, — грозно заявила та, появившись в баронских покоях, — и вы должны подчиняться моим требованиям, а не слушать спятившую рабыню.

Графине в тот день не моглось: тошнило, кружилась голова, и она, по настоянию Герды, не спустилась к завтраку. Выволочка последовала сразу же:

— Беременность — не тяжелая болезнь, чтобы так распускать себя и игнорировать даже мессы. Каждое утро по удару колокола вы должны спускаться в часовню и молиться о здравии нашего господина.

Стефка удивленно покосилась на брюзгливое лицо дамы.

— Я постараюсь, — миролюбиво согласилась она, — но...

— Если не хотите быть наказаны, никаких "но"!

Возразить было нечего. Но когда на следующее утро, ежащаяся от озноба Стефка вылезла из-под меховых одеял в холод остывшей за ночь комнаты, Герда силком затолкала её обратно.

— Не смей рисковать чревом, непутевая, — заорала тона, — думай, чей плод-то носишь!

— Но мадам Ульрика...

— Уж ей-то я хвост поприжму!

Дело кончилось тем, что в их свару вынужден был вмешаться Вальтер.

Герда так умудрилась настроить его против  Ульрики, что он даже повысил голос, отчитывая даму в присутствии подчиненных.

— Не смейте что-либо приказывать мадам Стефании! Она ждет ребенка и находится в этом доме на особом положении! Пусть спит, сколько хочет, ест, что хочет, и вообще… не забывайтесь.

Его голос столь опасно понизился, что и без того бледное лицо женщины потеряло последние краски, превратившись в безжизненную маску. Такого публичного унижения она, конечно же, не заслуживала.

Ослушаться Вальтера Ульрика не посмела, но и не смирилась, постоянно отпуская язвительные замечания в адрес Стефки и устраивая мелкие пакости: то оказывалась мокрой обшивка её кресла, то само собой распускалось шитье, спутывались нитки и рвалась канва. Казалось бы безобидные, но крепко достающие беременную женщину мелочи.

Герде хода в каминную комнату не было, а дамы из кружка Ульрики во всем поддерживали свою предводительницу.

Но однажды произошла история, показавшая Стефке, что трон правительницы Копфлебенца довольно шаткий.

В тот день, когда она села на свое привычное место, ножка итальянского кресла неожиданно подломилась, и женщина упала бы, если бы не расторопность одного из пажей. Мальчишка молниеносно подхватил кресло и удержал женщину на весу, предотвратив неизбежный удар.

Дамы вокруг заохали, но оправившаяся от потрясения Стефка заметила в их глазах плохо скрываемое злорадное удовлетворение.

— Как же вы так неосторожно, милочка, — брезгливо изогнула губы Ульрика, —  надо следить за собой, если вашего веса уже не выдерживает мебель.

Стефка гневно сверкнула глазами в ответ на язвительную реплику и пересела в другое кресло. Надо сказать, что она ни словом не обмолвилась с Гердой о конфузе с креслом, но к её удивлению,  пузырящаяся от злорадства старуха сама поделилась с ней новостями:

— Вальтер выдрал плетью эту дрянь, блудливую суку, гадкую потаскушку!

— За что?- удивилась Стефка.

— Так ведь это она подстроила твое падение. А если бы ты лишилась младенца?

Скатывающая перед сном чулок с ноги, женщина пораженно уставилась на няньку.

— Причем здесь Ульрика? Мебель иногда ломается и без ведома хозяев.

Герда неодобрительно поджала губы.

— Ничего без причины не происходит. Будь моя воля, я бы её повесила за покушение на младенца.

Хорошо, что никто не брал в расчёт желания кровожадной бабки, но кто же сообщил о происшествии Вальтеру? И почему он так разъярился, что схватился за плеть?

Уму непостижимо, какая борьба шла в Копфлебенце за место под солнцем, сколько хитроумных интриг и страстей таилось за внешней рутиной обыденной жизни провинциального замка.

На первый взгляд власть над женской половиной Копфлебенца уже давно присвоила себе Ульрика, и не было никаких причин сомневаться, что она не выпустит из рук бразды правления. Однако существовала серьезная оппозиция  влиянию дамы  и возглавляла её Герда. Под личиной старой нудной бабки скрывался недюжинный ум настоящего стратега, поэтому она не нападала на Ульрику открыто, действуя исподтишка и прячась до поры в комнатах воспитанника.

Когда в замке появилась Стефка, Герда решила, что наступил её час. Воспользовавшись растерянностью бедной женщины, она подмяла пленницу под себя и сделала практически безвольной пешкой в своей игре против ненавистной Ульрики.

Понятно, что женщины пылко ненавидели друг друга, но какова была в этом роль Вальтера? Почему он дал себя втянуть в домашнюю дрязгу?

Однажды Стефка отважилась задать ему вопрос:

— Мессир, откуда в замке появилась мадам Ульрика?

Тот вечер выдался необычайно холодным. По коридорам Копфлебенца гуляли чудовищные сквозняки, и во все щели задувало снег из-за обрушившейся на замок метели.  

Прислуга сбилась с ног, таская вязанки хвороста для каминов, но нигде не было так жарко натоплено, как в баронской спальне. К Стефке заглянул младший фон Валленберг, чтобы осведомиться о здоровье будущей матери. Они сидели, смакуя горячее вино, у пылающего камина и неспешно разговаривали обо всяких мелочах. Правда, их уединение было иллюзорным. За  складками полога притаилась Герда. Графиня знала, что в нише за изголовьем кровати стоит  скамеечка, на которой кормилица иногда проводила ночи напролет, молясь и шпионя.

— Когда вы с Гуго сливаетесь воедино, я читаю молитву о зачатии мальчика, — как-то призналась она Стефке, когда  выведенная из себя непонятным бормотанием, женщина распахнула полог и заглянула за спинку кровати.

— А нельзя это делать в другом месте? — гневно поинтересовалась она у Гуго, зная, что напрасно взывать к совести бесцеремонной бабки.

Барон только обреченно отмахнулся, а Герда обиженно возразила.

— Как де я узнаю, что он в тебе? А молитва действует только тогда.

Но торчала кормилица в спальне постоянно, а когда её просили удалиться восвояси, упрямая старуха тотчас ретировалась в свое убежище.

— Да я всё равно плохо слышу, — нагло лгала она, — тут немного посижу… дам отдых больным ногам. А вы не стесняйтесь… считайте, что меня здесь нет.

Вот и сегодня, задав вопрос об Ульрике, она рассчитывала, что если даже откажется отвечать Пауль,  может, развяжет язык Герда? До этого она почему-то больше отмалчивалась.

К её удивлению Вальтер не стал увиливать от ответа.

— Ульрика, — странно усмехнулся он, потягивая вино, — её история не совсем обычна. Было бы лучше, если вам рассказал о ней мой брат.

Стефка пожала плечами. Им с Гуго было не до Ульрики: со своими бы делами разобраться.

— Это вряд ли, — со вздохом заметила она.

 Но Вальтер её понял по-своему.

— Да, — согласился он, — говорить  вам про свою любовь к другой женщине — верх безрассудства, да и недостойно рыцаря.

Сердце Стефки неприятно уколола игла неожиданной ревности.

— Мессир любил мадам Ульрику?

— Это была такая страсть, что мой бедный брат совсем потерял голову.

Вальтер устроился поудобнее, налил себе ещё вина, и начал свой рассказ:

— Когда я захотел изучать медицину, наш отец (Царствие ему Небесное!) отказался отпускать меня из дома одного. Старик заявил, что если я выбрал столь странное для дворянина образование, то мой старший брат должен меня поддержать и тоже записаться в Сорбонну. Но Гуго учеба интересовала мало: зачастую оставив меня разбираться с книжной премудростью, он устремлялся на поиски приключений. Париж их доставлял в избытке. Отец щедро снабжал нас деньгами, и мой брат  весело и беззаботно проводил студенческие годы, пока на одном из праздников не увидел дочь графа де Вальбре — юную мадемуазель Ульрику.

Стефка с удивлением заметила, как смягчаются строгие черты лица рассказчика и теплеет невыразительный голос:

— Ей было тогда пятнадцать лет и, думаю, во всем королевстве не было девушки красивее юной де Вальбре. Говорят, сама Агнесс Сорель запретила появляться ей при французском дворе, когда Ульрика была ещё девочкой. Но к тому времени всемогущая фаворитка уже умерла, и никакая тень не омрачала торжества красоты мадемуазель Ульрики. Едва завидев девушку, брат тотчас потерял голову. Кто-то их представил друг другу, и юная кокетка отчетливо дала понять, что Гуго может надеяться на её благосклонность. Мой брат тогда был наивным и пылким юношей: не задумываясь ни о чём, он сразу же помчался домой, чтобы испросить у отца благословения.

Вальтер задумчиво отхлебнул изрядный глоток вина.

— Мой отец был человеком разумным, поэтому сомневался в благоприятном исходе сватовства. Хотя, по большому счету, не такая уж и важная шишка был этот граф. Да и приданного за девушкой давали мало (у неё было ещё пять сестер). Но как ни крути, Ульрика принадлежала к  высшей знати, а мой брат — всего лишь бастард трирского барона.  Пока Гуго с отцом взвешивали все плюсы и минусы предполагаемого союза, листали геральдические книги и просчитывали варианты развития событий, скорее удрученный, чем обрадованный влюбленностью брата, я решил познакомиться с будущей невесткой.

И младший фон Валленберг взглянул на собеседницу странно загоревшимся взглядом.

— Тогда, — доверительно признался он ей, — я был весьма недурен собой...

 

УЛЬРИКА.

Говоря, что двадцать лет назад был недурен собой, Вальтер нисколько не кривил душой. Мало того, его бледное с тонкими чертами лицо отличалось особой канонически светлой красотой юности, которую только подчеркивали белокурые локоны и спокойные серые глаза.

— Херувимчик, — прозвали его злоязычные школяры, — Святой Себастьян, только стрелы в заднице не хватает… но всему своё время!

Святым Вальтер не был, но от девушек держался на приличном расстоянии. Не то чтобы они его совсем не интересовали, но он обладал завидным хладнокровьем и не желал тратить бесценное время на глупые ухаживания, хихиканья и прочие глупости, тем более что за двоих успевал грешить старший брат.

Гуго доставлял немало хлопот. Отлучку из дома старший брат воспринял, как отличный повод пуститься в настоящий загул. Это было триумфальное шествие дорвавшегося до запретных наслаждений провинциала по всем злачным местам Парижа. Откровенно некрасивый, но обаятельно веселый и физически выносливый Гуго вовсю наслаждался жизнью, пока его брат корпел над фолиантами, постигая азы тяжелой и таинственной науки. Рассуждал старший из братьев примерно так:

— Всё равно умирать, когда будет на то Господня воля. Так зачем же корячиться, пытаясь вникнуть в непостижимое? Смешно… нельзя микстурой обмануть судьбу.

Благодаря хорошим связям он был принят в отелях знати и получил доступ ко двору, где с удовольствием предавался любимой забаве той эпохи — сражениям на ристалище. Вот где его мощная стать находила достойное применение, вызывая неизменное восхищение и одобрение зрителей. Младший же брат на эти забавы смотрел с презрительным снисхождением.

— Бои римских гладиаторов… только вместо рабов развлекают публику сеньоры!

В общем, братья не разделяли увлечений друг друга, но это не мешало их крепкой привязанности. Валленберги настолько сильно любили друг друга, что не мыслили разлуки, привыкнув во всем доверять и разделять горе и радости. И вдруг какая-то Ульрика!

— Вальтер, — в тот вечер Гуго был необычайно возбужден,  хотя и абсолютно трезв, — она – ангел, по ошибке ниспосланный на землю. Если бы ты увидел Ульрику, то понял: только небеса могут породить такую божественную красоту.

Красноречие не было сильной стороной Гуго, а тут он заговорил едва ли не мадригалами. Это само по себе насторожило Вальтера, а когда старший брат сообщил, что и девушка к нему не равнодушна, молодой человек не на шутку разволновался.

Для младшего фон Валленберга не было лучше человека, чем его брат, но он всё-таки трезво оценивал его внешние данные, положение бастарда и отнюдь не самую громкую фамилию.

И вдруг божественной красоты графская дочь. Чем мог привлечь в матримониальных целях эту девицу его простодушный брат?

Вальтер не стал отговаривать Гуго от поездки домой и указывать тому на очевидные препятствия для брака.  После его отъезда в Трир он отложил в сторону медицинские фолианты и, закинув за плечи лютню, пустился по указанному адресу.

Вот когда нежелание появляться в отелях знати сослужило  ему хорошую службу. И хотя Гуго ни от кого не скрывал, что живет в Латинском квартале вместе с братом, никто из его высокопоставленных знакомых ни разу не видел Вальтера в лицо.

— Говорят, здесь живут юные и прекрасные мадемуазель, — открыто постучал он в двери отеля, где остановились граф и его дочери, — спросите, не хотят ли они послушать песни менестреля? Я не дорого возьму за воспевание их красоты.

Привратник хотел прогнать надоедливого певуна от дверей, но неожиданно за него вступился подъехавший к дому щеголевато разряженный молодой человек.

— Пропусти его, Гильом! — приказал он. -  Хочу порадовать мадемуазель Ульрику пением, если ты действительно менестрель, а не наглый попрошайка.

— Все зовут меня Карон, милостивый господин, — подобострастно поклонился Вальтер, цепко отмечая и драгоценные камни на нагрудной цепи незнакомца и его надменную повадку, — не волнуйтесь, я не разочарую… вашу сестру.

Камень был брошен, и  попал в цель.

— Мадемуазель Ульрика почтила меня особой благосклонностью, согласившись стать моей женой, — гордо подбоченился вельможа, — и вообще, твоё дело петь: не лезь не в свои дела.

В отличие от брата, получившего в детстве на тренировке удар по горлу,  Вальтер имел приятный мягкий баритон. Он недурно пел после выучки в бытность пажом у герцогини Баварской — своей двоюродной тетки, поэтому смело поднялся в комнату, где за рукоделием и болтовней сидели шесть красивых девушек.

И хотя одеты они были практически одинаково: в синие платья и парчовые эннены с белыми вуалями, Вальтер сразу же выделил среди них девицу, вскружившую голову его брату.

И пока Ульрика сияющей улыбкой встречала мужчину, назвавшегося её женихом, он имел возможность внимательно её разглядеть.

Она была настолько красива, что ошеломленный Вальтер почувствовал, как вспыхивает огнём его сердце, как приливает кровь к щекам и ему становится мучительно приятно видеть искрящиеся светло-голубые глаза, гладкую словно фарфор, таинственно светящуюся кожу лица, манящие губы...

— Кто этот застенчивый юноша, мессир де Моле? — между тем обратились к гостю остальные девушки. — Посмотрите, какой он хорошенький — просто херувим!

Кличка, которой дразнили Вальтера бесшабашные школяры в устах юных дев, конечно, прозвучала иначе, но отнюдь не обрадовала её обладателя. Но она помогла ему прийти в себя и стойко выдержать взгляд красавицы.

— Кого вы к нам привели, сударь?

Даже голос у девушки был томный и многообещающий.

— Менестрель ломился к вам в дверь, толкуя, что здесь живут самые красивые девушки Парижа.

— О, да, да… мы хотим послушать пение! — тотчас захлопали в ладоши девушки, и только Ульрика молчаливо улыбалась, с особым вниманием рассматривая молодого человека.

Она была так невероятно, обворожительно прекрасна, что Вальтер тронул струны гитары и в первый и в последний раз экспромтом сочинил песню, которую и исполнил:

   Я подарю, любимая, тебе букет

   Из самых нежных снов,

   Что есть на этом свете

   В них мы с тобой пойдем по Млечному пути

   Танцуя и смеясь, как маленькие дети! ...

Да, это была та самая песня, при помощи которой спустя двадцать лет Гуго победил де Вильмона в поэтическом поединке. Приписав себе авторство, он обманул Стефку, хотя туманно и намекнул, что Вальтер помог ему подобрать рифмы. Но никакое волшебство, никакая добрая фея не смогла бы сделать из старшего фон Валленберга поэта. Собственно и Вальтер им никогда не был, за исключением того краткого периода, когда единственный раз в жизни был настолько сильно влюблён.

Он пел, а Ульрика не отрываясь смотрела на самозваного менестреля, и хотя в комнате была ещё куча народа, Вальтеру казалось, что они одни не только в этом доме, но и во всем мире. Песня лилась  как будто без его вмешательства: легко и просто выражая чувства, переполнявшие  сердце.

Когда стихли последние аккорды, в комнате воцарилась тишина. Де Моле был в таком бешенстве, что сразу не смог найтись, что сказать.

— Да как ты посмел, молокосос! — наконец взревел он.- Я сейчас вытрясу твою трусливую душонку!

И пока перепуганная внезапным взрывом женская половина дома успокаивала вышедшего из себя жениха, растерянный Вальтер тихонечко ретировался.

Он шёл по заполненным народом улицам вечернего Парижа в полном расстройстве чувств, ничего не замечая, пока чуть не попал под копыта коня. Разозлившийся всадник от души огрел ротозея плетью. Зато внезапная боль привела Вальтера в себя, и как раз вовремя, потому что его догнал паренёк в костюме пажа и, сунув записку, умчался восвояси. На листе надушенной бумаги было торопливо нацарапано: «Завтра. 8 вечера. Тампль.»

Вальтер долго невидящими глазами смотрел на записку. В его душе шла напряженная работа: он отказывался понимать эту сирену с лучистыми как алмазы глазами. Как теперь стало известно маркиз де Моле был её признанным женихом. Гуго уехал испрашивать разрешение на женитьбу, а  ему она назначила свидание. И где гарантия, что девушка кружила головы только им троим, а не целому десятку таких же простофиль? Но зачем? Ведь выйти замуж она могла только за одного?

Да, Вальтер был в первый раз в жизни влюблен, но отнюдь не потерял головы. Ему это было не свойственно. Не найдя ответов на вопросы, он решил узнать всё от самой прелестницы, и поэтому особо не мучаясь угрызениями совести, устремился на свидание.

   Места возле Тампля были укромные: там располагалось признанное место для свиданий парижан. Прогуливались, любуясь зажигающимися на майском небе звездами парочки, слышался женский смех, щекотали ноздри запахи травы и распускающихся почек. Как и положено капризной кокетке Ульрика опоздала, но терпеливо ждущий Вальтер сразу же заметил закутанную в плащ фигурку, стоило ей только вылезти из носилок. Девушку сопровождала служанка, но она почтительно остановилась в отдалении, когда её госпожа подошла к молодому человеку.

— Мадемуазель, — низко поклонился Вальтер, — вы сделали меня счастливейшим из смертных, позволив ещё раз полюбоваться такой совершенной красотой.

Глаза девушки насмешливо блеснули из тени капюшона.

— Вы увидели  больше, если бы я вам просто приснилась, — фыркнула она, — впрочем, у поэтов хорошее воображение.

Итак, она ещё вдобавок была и остроумна.

— Одно ваше присутствие делает меня счастливым, — вежливо не согласился он.

Но красавицу уже не интересовал обмен вежливыми фразами.

— Эта песня вчера, — взволнованно спросила она, — кто её автор?

— Я, — признался Вальтер, — она вам пришлась по душе?

Ульрика тихо рассмеялась.

— Можно подумать, что найдется девушка, которую не заденет такое признание в любви. Но не понимаю… я вас не помню. Когда вы могли увидеть меня, чтобы посвятить столь прекрасный мадригал?

Можно было сказать правду, и как знать, вдруг она поверила бы  ему, но… зачем? Чтобы дать ей возможность нанизать ещё и его сердце в своё ожерелье влюбленных сердец?

— Я впервые вас увидел на ристалище, — Вальтер лгал, но лгал по наитию, вдохновенно, — когда этот крупный парень — фон Валленберг положил к вашим ногам победу на поединке.

Гуго ему ни о чем подобном не рассказывал, но младшему брату и не нужно было много знать, чтобы догадаться при каких обстоятельствах такая девица могла подарить надежду его брату. Выходило, что только на турнире — там, где Гуго не было равных.

Ульрика звонко расхохоталась. И столько в её смехе было пренебрежения, что у младшего фон Валленберга тошнотворно сжалось сердце предчувствием неминуемой беды.

— О, этот страшный медведь! Представьте себе, уродливый словно тролль, трирец вообразил себя влюбленным в меня. Разве не смешно?

— Смешно,- согласился взбешенный Вальтер и, протянув бессердечной кокетке руку, предложил немного прогуляться, — вечер великолепный. Неужели его страсть оскорбляет вас?

— Почему же? — удивилась Ульрика. — Пусть сражается на ристалище, прославляя мою красоту. Знаете, был некий Бернар дю Геклен...

— Конечно, мне знакомо имя освободителя Франции, но причем здесь трирец?

— Маршал тоже был уродливым, но всю жизнь преклонялся перед дамой Тоффаной.

— Я слышал, что в конце концов они поженились?

— О, это произошло очень нескоро. Дама Тофана к тому времени вышла из детородного возраста. Почему бы этому фон Валленбергу не служить мне также преданно, если он чувствует себя влюбленным?

   В общем-то, обычная история для рыцарских времен. Но подобные куртуазные выверты были не в чести у фон Валленбергов, фамильной чертой которых был хладнокровный прагматизм. Идеалы рыцарства, конечно, достойны уважения, но рисковать жизнью за внимание женщины, которая принадлежит другому, с точки зрения потомков этого рода, было вопиющей глупостью.

— А вы тем временем выйдите замуж за маркиза де Моле?

— Разумеется. Де Моле богаты и влиятельны, да и не выбрала бы я никогда в спутники жизни уродливого бастарда. Но любить и прославлять себя запретить не могу, — девушка победоносно вздернула хорошенький носик. -  Думаю, что трирец должен быть счастлив: любовь ко мне может прославить его имя.

— Надеюсь, вы не говорили ему об этом?

— Ревнуете? — кокетка игриво ущипнула Вальтера за руку. — Не надо. Вы такой красавчик, что глупо ревновать. Но когда фон Валленберг заговорил со мной о любви, я не смогла его оттолкнуть. Ведь он почитает меня словно мадонну: его чувства чисты и возвышенны.

Вот даже как! Вальтер прекрасно знал своего брата и был твёрдо уверен: единственное, чего Гуго хотел от этой девушки сейчас целомудренно прикрыто юбками.  

Но оставался невыясненным ещё один вопрос.

— А я, — спросил он, после небольшой заминки, — могу рассчитывать на место в вашем сердце?

Покосившись на Ульрику, Вальтер заметил, изогнувшую нежные губы лукавую улыбку.

— Столь прекрасно поющий о любви менестрель всегда найдет уголок в сердце своей дамы.

Итак, всё нашло свое объяснение:  по задумке этой очаровательной крошки в её постели должен спать де Моле, а его брат как последний придурок будет махать мечом, прославляя её красоту. Самому же Вальтеру  отведена роль нового Петрарки: петь о красоте платонической любви к замужней даме. Веселенькую жизнь им всем уготовила эта тщеславная помешавшаяся на собственной красоте вертихвостка.

Холодное бешенство, забурлившее в груди молодого мужчины, не находя выхода, сделало единственное доброе дело — оно погасило огонь, пылающий в его душе. Вальтер влюбился в Ульрику за несколько мгновений, практически за такой же срок её и разлюбил.

— Уже поздно,- продемонстрировал он нарочитую заботу, — как бы вас не хватились дома?

— Не беспокойтесь, я периодически навещаю свою старую тетку. А у дамы настолько плохо с памятью, что она тотчас забывает обо мне, стоит пересечь порог её дома.

— А не могли бы вы как-нибудь отправиться к ней ночевать?

Вальтер шел наобум. Девушка укоризненно рассмеялась.

— Однако… вы дерзкий менестрель!

-  Вы меня не правильно поняли, — фон Валленберг продемонстрировал испуганное смущение, — я хотел лишь без помех спеть  песни, которые сочинял, грезя о вашей красоте. Разве я осмелился бы посягнуть на вашу честь? Она для меня священна. Но если вы мне не доверяете, то пусть единственной слушательницей моих мадригалов будет луна. Она не столь прекрасна как вы, но зато может пробыть со мной целую ночь.

Такая приманка не могла не сработать. Тщеславная самовлюбленная девица была в таком восторге от себя, что не осталась равнодушной даже к столь грубой лести. Но видимо остатки здравого смысла все-таки восставали против подобного безрассудства, поэтому Ульрика колебалась.

— Вы можете прихватить с собой служанку, и даже не одну.

Последний аргумент убедил красавицу в чистоте его намерений.

— Ладно, — улыбнулась она, — через два дня на этом же месте.

— Я не сомкну глаза, пока снова не увижу вас. Вы — моя муза, моя песня и моё исстрадавшееся сердце!

Глаз ему действительно сомкнуть за это время практически не пришлось: ведь так сложно организовать бесследное исчезновение девицы такого ранга. Надо всё предусмотреть и продумать до мелочей. А главное, нехватка нужных людей.

Валленберги испокон веков занимались похищением людей, поэтому бароны натаскивали своих наследников охотиться на двуногую дичь едва ли не с пеленок. Это была целая наука: как правильно выследить нужного человека, как заманить его в ловушку, как ловко замести следы. Вальтер уже давно участвовал в вылазках отца и был свидетелем многих пленений, но впервые ему предстояло всё сделать самостоятельно.

План операции в общих чертах ему уже был ясен, но когда Гуго отправился домой, он прихватил с собой большинство приставленных к ним людей, оставив Вальтеру только пару человек обслуги — личного слугу и повара. Вот с ними и предстояло отправиться на столь рискованное дело.

Первое, что сделал фон Валленберг, это заявил о своем желании покинуть Париж и продолжить обучение в Падуе. Его преподаватель — доктор Жан Мель был очень огорчен, и уговаривал студента остаться хотя бы до конца семестра, но Вальтер, у которого и без того кошки на душе скребли, уклончиво отговорился семейными обстоятельствами. После чего он демонстративно со всеми попрощался и покинул Париж через ворота Сен-Дени, чтобы потом уже тайно вернуться, приплыв на лодке.

В назначенный час все были на месте, и оставалось только сориентироваться по обстоятельствам  сколько человек придется уничтожить.

Как и рассчитывал Вальтер, Ульрика на свидание прибыла в наёмных носилках. Похвальная осмотрительность.  Ей незачем было рисковать, доверяя тайну встреч с менестрелем лишним людям. Сопровождающая девушку служанка никакой опасности не представляла.

— Мадемуазель, — Вальтер галантно подал руку  Ульрике, — я так боялся, что вы не придете.

— Я пришла, —  улыбнулась она, и тут же с сожалением вздохнула, — увы, но наша встреча будет недолгой. Мне придется через час вернуться домой. Отец очень строго относится к моим отлучкам.

А вот его тяжелый вздох не был притворным. Конечно, это досадное обстоятельство не могло помешать планам фон Валленберга, но солидно осложняло их исполнение. Всё-таки в темноте действовать гораздо сподручнее, чем в сумерках: вдруг какие-нибудь внезапные свидетели? Эти людишки вечно болтаются в неподходящих местах как будто им больше нечего делать.

— Но я бы могла послушать ваше пение и здесь,- между тем, беспечно болтала девица. — В этом нет ничего дурного!

— О, — Вальтер сделал вид, что колеблется,- конечно же, вы правы. Только здесь достаточно людно, и звуки лютни привлекут к нам ненужное внимание. Предлагаю, отправиться на прогулку по реке. И там, среди безмолвных волн, я смогу вам исполнить все свои песни, а затем высадить на пристани неподалеку от вашего дома. В сумерках Сена необычайно живописна.

Ульрика заколебалась, но потом, видимо, решила, что в лодке она будет в большей безопасности, чем на берегу.

— Надеюсь, в лодке  хватит места и для Люсиль!

Он не собирался оставлять в живых такую свидетельницу, но всё же для вида воспротивился.

— При желании мы смогли бы разместить там всех ваших сестер, но… — Вальтер тонко улыбнулся, — зачем нам кто-то ещё, если мы сможем быть одни: я, вы, мои песни, вечер, река…

Удивительно, как легко клюют на такую приманку даже самые рассудительные девушки: стремление романтично обставлять свои любовные похождения у них в крови.

— И всё же Люсиль мы возьмём с собой.

Переодетый лодочником слуга так разместил Ульрику, что она очутилась спиной к движению лодки, и даже не осознавала, что движутся они вдоль берегов предместья вовсе не по течению основного русла Сены, а в обратную сторону. Едва лодка отошла от берега, как Вальтер, отвлекая внимание женщин, тронул струны лютни, затянув первую пришедшую ему на память песню.

Ульрика его слушала внимательно, хотя с каждым аккордом её недоумение возрастало.

— Мне кажется, — в сомнении поделилась она, — что я уже слышала эту песню.

Что же, вполне возможно.

— Слова любви часто звучат одинаково, —  заметил фон Валленберг, — но разнятся чувства, вложенные в них. Послушайте вот эту балладу...

Это была старинная трирская, длиннющая баллада о любви и, конечно же, девушка никогда её не слышала, но и не поняла ни слова из того, что ей пел юноша с серьезным ликом херувима.

— Это обо мне? — усомнилась она. — Но… я не понимаю ни слова.

— Госпожа,- вдруг раздался взволнованный голос служанки, —  не пора ли нам возвращаться? Мы уже  слишком далеко отплыли от города!

Дальше всё произошло очень быстро. Ульрика не успела толком отреагировать на сообщение своей Люсиль, как служанку, оглушив  сильным ударом по голове, столкнули в воду.

— Что это зн...

Девушке не дали договорить, крепко зажав рот. Действовали мужчины слаженно, поэтому не прошло и нескольких минут как связанная по ногам и рукам женщина уже извивалась на дне лодки.  Вскоре они пристали к берегу, где  похитителей  ожидал второй слуга с парой лошадей. Сумерки ещё только окутывали оставшийся позади город, а их небольшой отряд с запеленатой в плащ пленницей уже скакал по направлению к Триру. Чтобы лошади не выбивались из сил, Ульрику везли  по переменке, и когда наступала очередь Вальтера, тому было крепко не по себе сжимать в невольных объятиях обманутую девушку. Но оскорбленные чувства брата взывали к мести, и кто-то должен был отплатить коварной кокетке за поруганную любовь Гуго.

   Передвигались всадники  ночами и безлюдными дорогами, но без привалов было не обойтись: нужно было дать отдых лошадям, поесть,  размять руки и ноги. Пленницу тоже приходилось развязывать, и что самое неприятное — освобождать ей рот.

— За что, — хлынули слёзы из прекрасных глаз, когда он это сделал в первый раз, — за что?

Ульрика не угрожала, не молила о пощаде, а только лишь спрашивала: чем заслужила такое отношение? И, в общем-то, это была правильная позиция.

— Скоро вы всё узнаете, сударыня, — уклонился от выяснения отношений Вальтер, — потерпите, осталось уже недолго.

Но она так и продолжала смотреть на своего мучителя широко распахнутыми, полными нестерпимой муки синими глазами.

— Неужели это сделали вы — тот, кому я отдала свою любовь?

Вальтера передёрнуло, и хотя в сердце заползла мерзкая змея сомнений в правильности поступка, он не дал ей там обосноваться, сурово напомнив о долге перед горячо любимым братом.

— Вам не нужна моя любовь, — жёстко отрезал он, — и ничья либо другая! По-настоящему, вам нужно только преклонение, и кто-то должен был наказать вас за тщеславие и суетность.  

— Но что вы намерены сделать?

— Увидите.

На самом деле он не знал, что предпримет отец, но не сомневался, что тот будет возмущен таким пренебрежением к чувствам своего любимца. Все Валленберги к женщинам относились одинаково: как к созданиям намного ниже по природе, необходимым только для забав и продолжения рода. И если кто-то восставал из женского окружения, бунт подавлялся жесточайшим способом: милосердие было не в чести в Копфлебенце. Чтобы не решил отец, Ульрику ждало неминуемое наказание.

Но действительность превзошла все его ожидания.

Как не гнал лошадей Вальтер, ему всё равно не удалось предотвратить возвращение Гуго в Париж. Тот настолько спешил со сватовством, что не задержался дома даже на день, после того как уговорил отца дать согласие на брак.

И когда младший брат пересек подъёмный мост Коплебенца со своей добычей, старший уже въезжал в Париж. К тому времени весть о пропаже дочери графа де Вальбре уже была у всех на слуху, и обомлевший от такого известия фон Валленберг не знал, что ему делать: либо подчиниться письму Вальтера и вернуться домой, либо кинуться на поиски исчезнувшей возлюбленной. Понятно, что младший брат не мог прямо написать о том, что произошло: он только убедительнейшим образом просил Гуго вернуться домой.

Кто хоть немного знаком с психологией влюбленных, сразу же поймет, почему письмо Вальтера не было принято в расчёт.  Гуго с головой ушёл в поиски любимой девушки.

Надо сказать, что кроме него толком никто Ульрику не искал. Не дождавшись любимой дочери тем роковым вечером, переполошившийся граф поднял на ноги городскую стражу. Все  сбились с ног, разыскивая девушку, отправившуюся навестить больную тетку, но служанки старой дамы категорически отрицали визит юной мадемуазель. Не нашлось и свидетелей, которые могли подсказать: куда же она направилась в таком случае?  Выдвигалась и версия похищения, но когда к сваям Нового моста прибило тело Люсиль, то надежду увидеть Ульрику живой потеряли даже самые близкие.

— Скорее всего, — объяснил начальник городской стражи безутешному отцу, — их ограбили, и чтобы скрыть следы преступления убили, а тела сбросили в Сену. Так часто делают: мы каждое утро вылавливаем более десятка изуродованных трупов, но ведь многие  попадают на быстрину и проплывают через Париж ночью. Возможно,  тело вашей дочери и прибьет где-нибудь по дороге в Руан, а может быть и нет.

Гуго приехал как раз к панихиде по "невинно убиенной", и растерянно оглядел стройные ряды облаченных в траур многочисленных родственников, стоящих у алтаря. Для него происходящее было лишено смысла: если нет тела, то какая может быть панихида? Подумаешь, утопили какую-то девку, да он мог рассказать сотню случаев, когда… Но понятно, что тайн Копфлебенца Гуго никому выдавать не стал, зато провел собственное расследование.

Это было непросто.

Заливающиеся слезами сестры убитой были не расположены отвечать на  вопросы об Ульрике, но к счастью их служанки не стали молчать, особенно когда перед их носом потрясли мешочком с деньгами.

— Был некий менестрель, по которому мадемуазель тайно вздыхала, — поделилась одна из них,- он пел для неё такие красивые песни, что у покойницы дрогнуло сердце.

У  Гуго ревностью обожгло разум.

— Менестрель, — холодно осведомился он,- кто такой? Откуда взялся?

Сухощавая служанка лишь пожала костлявыми плечами.

— Да кто ж его знает? Некто Карон, кажется. Его привел в дом жених мадемуазель — мессир де Моле.

Ещё один неприятный сюрприз. У изумленного фон Валленберга вытянулось лицо.

— Жених? У мадемуазель был жених?

— А как же, — всплеснула руками женщина, — они были обручены, и время венчания назначено. Так вот, я слышала от покойницы Люсиль, что её госпожа не любит жениха, а вот этот менестрель ей чем-то запал в душу. И она даже как-то бегала к нему на свидание

Это всё, что она знала, но фон Валленбергу было достаточно даже столь короткой ниточки, чтобы потянув, начать распутывать клубок тайн, окружающих исчезновение его возлюбленной.

К самому де Моле он обращаться не стал, но тщательно опросил всех с кем тот общался в последнее время. Общие знакомые охотно поведали трирцу всё, что знали о постигшей маркиза утрате.

Оказалось, что коварная девица действительно водила его за нос, и свадьба между ней и де Моле была делом решенным. Известие болезненное, неприятное и больно бьющее по самолюбию фон Валленберга. Теперь Гуго ещё сильнее захотелось найти Ульрику, чтобы посмотреть обманщице в глаза и поинтересоваться: с какой целью она морочила ему голову? А может девушка была и не виновата, и к нежеланному браку её принуждал отец?

Так или иначе, но молодой человек больше всего на свете хотел найти пропавшую возлюбленную, и прежде всего его  заинтересовал менестрель Карон. Валленберг стал расспрашивать об этом человеке всех, кто имел хоть какое-то отношение к музыке, но люди только недоуменно пожимали плечами.

У пораженного трирца сложилось впечатление, что этот человек возник ниоткуда и моментально исчез прямо у порога графского отеля. Не выдержав неопределенности, он выбрал момент и подошел к облаченному в траур маркизу. Они были отдаленно знакомы, поэтому тот не мог отмахнуться от назойливого чужестранца.

— Карон, — недоуменно вскинул тот брови, — менестрель?

Было заметно, что подавленному де Моле не понятно странное любопытство фон Валленберга, да и ни к месту оно, но порывшись в памяти, маркиз всё-таки вспомнил.

— Нагловатый смазливый щенок. Он вился возле дома графа и я, решив порадовать Ульрику пением, привёл менестреля к девушкам. Но Карон спел нечто настолько непотребное, что я его выгнал взашей.  А зачем он вам?

Уместный вопрос.

— Похож по описанию на одного типа, который тоже пришел петь песни, а после его ухода не досчитались столового серебра. Такой чернявый парень с наглыми бегающими глазками?

Де Моле пренебрежительно передернул плечами.

— Нет, — он презрительно сморщил нос, — может, этот тоже воришка, но выглядел по-другому. Белобрысый и смазливый словно девка. Видом эдакий херувимчик, а на деле… такая дрянь!

Херувимчик? Гуго как будто царапнуло чем-то смутно знакомым, но это было мимолетное чувство, и он не стал заострять на нём внимания, продолжив расследование.

Понятно, что когда городская стража расспрашивала всех жителей прилегавших к отелю домов о графской дочке, то получила только отрицательный ответ. А кто захочет связываться с делом о пропаже и убийстве? Чтобы тебя, как единственного свидетеля заподозрили в преступлении и отдали палачу? А уж там ты признаешься, в чём угодно. Нет, таких дураков среди парижан не нашлось. Зато когда за дело взялся чужестранец, да ещё согласный щедро заплатить за любые сведения о пропавшей девице,  языки довольно быстро развязались.

— Они пошли в сторону Гревской площади. Мадемуазель куталась в синий плащ, но я всё равно её узнал по Люсиль — девушка без служанки и носа на улицу не высовывала, — первым заговорил нищий, денно и нощно дежуривший на паперти собора неподалёку.

— Как же, как же, — это уже вспомнили попрошайки на Гревской площади.- Были такие, и одна  в синем плаще. Знатная дама только фыркала, а её служанка — славная девушка дала нам по денье. Они наняли носилки у Гийома.

— Да, — охотно подтвердил пресловутый Гийом, — дама в синем плаще. Очень красивая. Мои ребята оттащили их со служанкой к стенам Тампля, и она их сразу же отпустила.

Далее путь фон Валленберга пролегал к стенам Тампля. Обитавшие здесь оборванцы моментально вспомнили и подходящего под описание молодчика.

— Был такой. Прогуливался тут с дамой в синем плаще.

— Да, пару раз.

— Нет, лица дамы не было видно, она низко надвигала капюшон.

— В последний раз  они ещё со служанкой уплыли на лодке.

— Когда это было?

Двое замызганных нищих усиленно напрягли лбы, когда в разговор вступила молчащая до этого старуха.

— Как раз накануне третьего дня после Вознесенья. Ещё народилась новая луна.

Что же, всё совпадало. Осталось только найти таинственного Карона, и Гуго был полон решимости это сделать, когда из дома пришло письмо с категорическим приказом отца возвратиться  в Копфлебенц.

Послание был составлено в таких выражениях, что фон Валленберг не осмелился им пренебречь.

Ах, как ему не хотел бросать дело, когда что-то начинало вырисовываться, но старый барон не терпел неповиновения даже от горячо любимых сыновей. И Гуго поспешил домой с твердым намерением  как можно скорее вернуться назад, чтобы закончить своё расследование и вывести на чистую воду Карона,  под какой личиной тот  не скрывался бы.

 

 

 

 

Уважаемые авторы! По вашим многочисленным просьбам внесены некоторые изменения в Правила сайта, касающиеся публикаций произведений большого объёма. В тех случаях, когда автор размещает продолжение одного и того же произведения в виде его последующих глав,частей и т.п., ему разрешается до четырёх публикаций в сутки..


Просьба к читателям! Поддержите, пожалуйста, творчество автора вашими комментариями здесь или репостами в соцсетях, нажав на соответствующие значки внизу этого текста.

0
08:55
19
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...
|
Счетчик посещений Counter.CO.KZ - бесплатный счетчик на любой вкус!
Литературный Клуб "Добро" © 2018 Работает на InstantCMS Иконки от Icons8 Template cover by SiteStroi