Добрая, милая и родная. Или просто о маме.

Добрая, милая и родная. Или просто о маме.

Ты стоишь у окна, маленькая, в стеганой старенькой безрукавке, поверх которой завязан такой же старенький, чистый, цветастый фартук, в тонком шерстяном сером платочке и смотришь мне вслед тревожным и любящим взглядом. Я оглядываюсь, с улыбкой машу тебе рукой, а ты крестишь меня и что-то говоришь, наверно благословляешь или шепчешь молитву. Я уезжаю к себе в Москву с легким сердцем, погостив у тебя целых шесть дней.

Побывал у друзей, у родственников, а в оставшееся время слушал твои рассказы и, часто не дослушав, опять куда-то спешил. Ты не роптала, а, только привычно вздохнув, как и в детстве, говорила ласковым и добрым голосом:

— Потихоньку иди. Не торопись, да по сторонам гляди, машин то вон теперь сколько, — а я с укоризной отвечал, — Мама, мне скоро сорок лет, у меня дети скоро взрослыми станут, а ты все за меня боишься.

— И за них тоже боюсь. Время то вон, какое страшное, везде митинги, да забастовки, а их ведь вырастить надо, — и смахнув слезу, крестила меня и провожала, — Иди с Богом! – и терпеливо ожидала, много раз подогревая остывающий чайник, когда я вернусь и сяду напротив, и расскажу, где был, с кем встречался, и что видел.

И я приходил, и садился, и все тебе рассказывал, а ты слушала, задавая вопросы, иногда смешные и неожиданные, но очень для тебя важные, а я смотрел на твои морщинки, на очки с толстыми стеклами, на твои натруженные высохшие руки и любовался, и наслаждался и думал про себя:

— Какое же счастье что у меня есть мама, — и пытался представить тебя молодой, веселой и задорной, какой видеть тебя мне не посчастливилось.

Ты родила меня в сорок четыре года. Современные доктора за голову бы схватились от такого безрассудства, а в те годы никто этому и не удивлялся.

Родился и, слава Богу! Вырастет вместе со всеми. И я рос слабеньким, болезненным, но искренне любимым самым младшим ребенком в семье. Ты всегда была рядом, добрая, милая, родная, все понимающая и всегда все прощающая, мама.

Ты не казалась мне сильной и не была таковой, но я видел, что люди вокруг шли к тебе с печалями и горестями своими, и ты могла и умела утешить и поддержать, и вселить надежду. Сила твоя была в доброте твоей и в твердом следовании правилу, которому научила тебя твоя мама:

— Не держи зла, прости и помоги.

Даже в минуты горькие ты была счастлива семьей своей, огромной любовью к мужу и к нам, детям. Ты не воспитывала нас в прямом смысле этого слова, никогда не читала нам нотации, ты просто любила нас всех семерых, и мы, даже став взрослыми, чувствовали, что любовь твоя хранит и бережет нас, защищает и ведет по жизни, и не дает сбиться с пути истинного.

В минуты отчаяния ты тихо плакала, а мы с сестрой, младшие, прижимались к тебе, обнимали и тихонько шептали:

— Мамочка, не плачь, ведь мы здесь с тобой, — а старшие братья сидели рядом, смотрели на тебя участливо, но, зная и понимая, что они старшие и им не к лицу пускать слезы, растерянно и немножко сердито говорили:

— Ну, что разревелась опять. Все сейчас сделаем. Вытирай давай слезы, — и ты успокаивалась, улыбалась и прижимала нас к себе, и ласково гладила по вихрам старших. Мы снова были счастливы и едины.

В сложные моменты ты могла мобилизоваться и быть решительной. Когда арестовали папу, следователи и понятые пришли изымать его военные награды, ты твердо сказала:

— Не отдам. Он за них всю войну с катушкой провода по передовой на брюхе проползал, — и не отдала, заставив их уйти ни с чем.

Ты стойко и по-христиански переносила обиды и несправедливости. Когда в пять лет я заболел тяжелым воспалением легких, и фельдшер деревенский срочно велела везти меня в город в больницу на лошади\ (рейсовых автобусов тогда не было) ты одела меня, вывела на улицу и увидела, что во дворе стоят лишь пустые сани, а лошади нет, ты поняла, что это сделал один из наших соседей, но не пошла к нему разбираться, а просто сказала:

— Бог ему судья, — усладила меня в санки, укутала в одеяло и повезла к проселочной трассе, в надежде, что там нас догонит и подвезет какая-нибудь машина, но видно в тот день машины в наши края не ездили.

Я не могу представить, что ты испытывала, пробираясь по запорошенной снегом дороге, волоча за собой санки с больным ребенком, останавливаясь чтобы отдышаться и проверить все ли с ним в порядке, но уверен, что сам Господь Бог тащил эти санки вместе с тобой все десять километров.

В больницу вы меня привезли как раз вовремя, и двое суток, пока я метался в бреду, за ручку ты меня держала вместе с Господом Богом, и когда я пришел в себя, и, открыв глаза, увидел тебя, как-то враз похудевшую и осунувшуюся, с черно-синими овалами вокруг глаз, и произнес:

— Мама, где мы? – ты тихонько ответила, — Слава Богу, сынок, ты опять здесь, — и начала валиться на бок. Заглянувшая в палату медсестра успела подхватить тебя и позвала доктора. Очнувшись, ты слабо улыбнулась:

— Это я от счастья, — и из глаз твоих усталых и воспаленных, но сияющих и лучистых, действительно лилось счастье.

Провожая меня в армию, ты долго стояла на перроне и махала мне рукой, а перед этим наставляла:

— Командирам не перечь, в армии это нельзя, а главное товарищам всегда помогай, даже и тем, кому и  не хочется помогать. Людей любить будешь, и они тебя любить будут.

Ты любила всех, всем всегда помогала и всех всегда прощала.

А как ухаживала ты за больным нашим папой! Заботливо, с любовью и с благодарностью. Ты два года любовью своей продлевала ему жизнь, ни на миг не выпуская его из виду, предугадывая все его желания, и даже, когда он измученный болезнью, раздраженно бросал чашку с супом на пол, ты прибирала все, мыла, а ему спокойно что-то рассказывала, и папа успокаивался, а ты снова наливала суп, садилась к нему на кровать и кормила с ложечки.

Ты сумела сделать так, что, прожив вместе сорок пять лет, вы ни разу не поссорились. На наши удивленные вопросы ты отвечала просто и серьезно:

— Как же я могу с ним ссориться, если я его люблю.

И мы, взрослые дети, радовались, глядя на вас, а тобой, наша мудрая, терпеливая и добрая, мамочка, просто восхищались и гордились.

В день твоего восьмидесятилетия, когда собрались все твои дети, внуки, родные и близкие люди, я спросил тебя:

— Мама, скажи жизнь долгая или короткая? – и ты, не задумываясь, ответила:

— Как один миг, очень быстрая и, Бога благодарю, что помню все, каждый кусочек и отрезочек — и трудный, и радостный. Да трудных-то и мало было, всегда Бог посылал кого-нибудь в помощь. За детей своих молитесь каждый день и у них все будет хорошо. Я ведь всю жизнь каждому из вас милости у Господа прошу, и на день, и на сон грядущий…

В памяти моей ты так и стоишь у окна, маленькая в стеганой старенькой безрукавке, в стареньком чистом цветастом фартуке, повязанная тонким шерстяным серым платочком, тревожно и с любовью смотришь мне вслед, осеняя крестом мой путь и благословляя меня в дорогу, а я, обернувшись, беззаботно улыбаюсь тебе, машу рукой и думаю:

— Какое счастье, что ты у меня есть моя добрая, милая и мудрая мама.

— Прости родная, я ведь не знал, что больше тебя не увижу.

 

 

 

 

 

 

На время проведения весеннего конкурса, отключена возможность ставить оценки незарегистрированными пользователями. Если хотите помочь любимому автору своей оценкой произведения - пройдите несложную регистрацию.

Прочли стихотворение или рассказ???

Поставьте оценку произведению. И напишите комментарий.


И ОБЯЗАТЕЛЬНО нажмите значок "Одноклассников" ниже!

+2
13:34
102
RSS
Ваш рассказ утешает. Сколько всего перенести. Чти отца и матерь твою и будешь долго жить. Какие-то люди выдумали кампанию против пожилых женщин, нецензурно выражаются, не хотят уступать место в транспорте, долго ли проживут? и доживут ли до таких лет, время быстро летит. будут стоять перед молодым балБесом, учи хорошему.
Загрузка...