Весна в волшебном Лесу

Весна в волшебном Лесу

 

Лес проснулся, захрустел, заворочался, не спеша, разминая могучие корни, затёкшие густой янтарной смолой. По ним, словно по набухшим в ожидании паводка руслам, пульсируя и пенясь, переливаясь через край, неслась неудержимая, бурлящая кленовым потоком новая жизнь. Щедрая, горячая, земная, она угощала зверей и перелётных птиц первыми зелёными ростками. Певчие дрозды и клесты, свиристели, и пёстрые зяблики клевали её сочные побеги, продолжая начатую жизнь. И весна расцветала вновь, она щебетала в траве, в небесах, среди скал, на опушке, превращаясь то в белую бабочку на голубом цветке, то в соловьиную трель, подаренную звонкоголосому ручью.

Оглохший от орущих вороньих стай, Лес с треском собрал в тугой пучок золотистые кроны корабельных сосен. Непослушные стволы, натёртые ярким солнышком до блеска, пахли серой солью, голубым заливом и хвоей. Гранитные валуны-великаны молча становились в ряд, пропуская Лес со всех сторон, и он возвращался ветреный и молодой. Весь в оранжевых облаках, напомаженных утренним туманом, Лес впервые, словно затейливый парикмахер Её Высочества Первой Весенней Листвы, расчесал сиреневым чертополохом светлые полянки, заросшие душистым васильком. Розовощёкие и луговые, они не знали другого счастья, кроме радости буйно цвести и быть любимыми однажды и навек.

Затаив кедровое дыхание, Лес кружился ежевичным вьюнком по ветвям молодого орешника, упруго вытянувшегося в знак благодарности и восторга своим незрелым кустом. Соблюдая правила весеннего этикета, Лес незаметно укрыл рябиновым шарфом полупрозрачные лепестки Её Высочества, открытые сильным ветрам, ястребком посмотрел вокруг, свил грачиные гнёзда, улыбнулся и с нескрываемым восхищением украсил её тонкие перелески массивными черничными бугорками. Пробежал брусничкой среди мхов, постоял оленем у ручья и, звеня кедровыми орешками, зажёг рубиновые звёздочки в глазах золотисто-жёлтых овсянок и лазоревых, как радуга, синиц.

Искусный мастер, верный друг и личный портной Её Величества Белой Полярной Ночи, Лес щедро осыпал драгоценный наряд своей возлюбленной королевы целыми пригоршнями лебединых, гусиных и перепелиных стай, снующих по оврагам туда-сюда. И после весенней примерки, так было уже не раз, Лес распустил эти галдящие «аметисты» по грациозно вздёрнутым плечам первоапрельских проталин, отряхнувшихся от унылого прошлогоднего снега.

Рождённый солнцем и ветром, влюблённый в сказку и море, Лес вот уже тысячу вечнозелёных лет был безмерно счастлив и необычайно красив в своём роскошном наряде. Согретый не обжигающим весенним огнём и переливаясь звонкоголосыми ручьями, Лес громко пел, размахивая лебедиными крыльями, о новом дне в этой удивительной жизни, полной любви и самых смелых надежд.

Среди белоснежных дюн, пылающих ослепительным маревом на закате, раскатились, да так и остались лежать священные Сейды – каменные шары-великаны. Стражи языческих богов, кладовые моря и солнца, они вместе с удачным уловом возвращали смелым рыбакам частицы их проветренной души. Согласно древним преданиям саамских[1] легенд, «парящие» над землёю Сейды – это звёздные дети, рождённые в бесконечном пространстве космической любви. Упавшие с заоблачных небес на цветущую землю, они тихо спят в своих базальтовых колыбелях, надёжно укрытые гранитным панцирем от посторонних докучливых глаз. Постелив под свои светлые головы воды Финского залива, дети сладко сопят, уютно свернувшись серебристыми калачиками. Очарованные забавным земным притяжением, они случайно нашли среди мрака и холода звёзд свой далёкий родительский дом. Малыши притихли на время, но сквозь беспокойный сон им кажется, будто бы навсегда они оставлены наедине с необъятной вселенной среди взрослой межгалактической суеты. А время течёт и незаметно лечит, оно, как река в половодье, уносит сомнения прочь, превращая в чудесный сон одиночество и хандру.

Сквозь хрустальную пелену, отражаясь земными видениями то в кристально чистой воде, то в непостижимой небесной выси, дети видят во сне, как родная дорогая мамочка, наклонившись над Млечной кроваткой, ласково покачивает их, напевая колыбельную песенку: «Месяц белый, месяц серый, приходи к нам ночевать на пуховую кровать, нашу звёздочку качать». Рукой, уставшей от домашних забот, мама гладит по курчавой головке своё неразумное сокровище, сдувая с носика звёздную пыль. Мама поправляет облака-одеяльца, сбившиеся набок во сне, подворачивает тёплые пёрышки-уголки, упавшие дождиком на землю. А время, как синяя птица, всё куда-то летит и летит.

И вот уже все как один беззаветно любящие детские сердца готовы с лёгкостью расколоть надоевшую им скорлупу взаимных обид, неисполненных обещаний и неоправданных надежд. Ровно бьющиеся в такт лунным приливам, они согласны вернуть своим беспокойным владельцам всю былую уверенность и неукротимую звёздную резвость. Детские счастливые сердца готовы нежно любить, прощать, надеяться и верить в чудеса, ждать рассвет, сомневаться и помнить. Только время: «Тик-так! Тик-так!» Его ни на миг не остановишь!

В этой необъятной и самой загадочной вселенной, засыпая среди вечной взрослой суеты, все оставленные без внимания дети, затаив дыхание, с надеждой ждут… Что однажды в час их чудесного пробуждения с первыми лучами восхитительного солнца они продолжат свой удивительный полёт по чистому небосклону всё прощающей родительской любви. Полетят высоко-высоко, расправив волшебные руки-крылья, навстречу любимой мамочке – сияющей Полярной Звезде и родному папочке – Млечному Пути, сверкающему мириадами всевидящих и всезнающих звёзд.

Лес, словно безусый юноша, хохотал над первоапрельской шуткой, рассказанной «по большому секрету» и «только ему одному» болтливой сорокой, флиртующей на весенних опушках, заросших осиновым мелколесьем, с влюблёнными и поэтому совершенно глухими тетеревами. Вместе с проснувшимся Лесом над её «бородатыми» шуточками дружно гоготали, щебетали и крякали, роняя пёрышки, надрывая животики и теребя хвосты, все счастливые обитатели Лосиного солончака.

Насмеявшись досыта, Лес, с хрустом потянувшись, встал, раскинул кедровые ветви-крылья над весёлыми муравейниками, рассыпавшими под горяченьким солнышком отсыревшие за зиму бока. Постоял, потрещал сосной за бугорком, задымился по оврагам синевой и, засунув дольку спелого водопада, в раскрасневшийся от счастья грот сделал свой первый шаг навстречу ветру и чистому небу, брызнувшему птичьими стаями с высоты. Шагая в тумане над рекой, Лес распушился с вербой у ручья, постучался дятлом и застыл среди голых скал, утиных гнёзд и необъятных валунов, отливающих кедровым сургучом.

Охваченный гусиным ажиотажем и ослеплённый ярким облаком лебединых стай, Лес, посвистывая и покрякивая на камнях, сбежал вислоухой трусцой с Весёлого косогора, горящего малиновым огоньком. Прихватив светлым краешком неба парочку сиреневых туч, Лес нырнул в студёное озеро, надутое дождиком и ветерком. Так сильно потянуло на волю, захотелось освежиться, помолодеть, поиграть кедровыми мускулами, а затем ненадолго раствориться шоколадными водоворотами в его агатовой глазури, разойтись по ней таинственными кругами вместе с бурой листвой, позеленевшей от счастья.

Накупавшись и весело пыхтя, Лес с удовольствием стряхнул остатки утренней росы на стебельки задумчивой брусники, цветущие в «косолапых» зарослях «медвежьих ушек». Приодевшись в лён на пустыре, он заглянул в прозрачный ручеёк и, не тушуясь, словно известный художник, разрисовал кустами мокрой сирени грибной подлесок, а затем, ну куда же ему спешить, осторожно протёр свежим дождиком-лежебокой крылья старой мельницы, покосившейся на правый бок то ли от скуки, то ли от безудержного веселья.

Молодой ветерок, прилетевший на помощь посвежевшему Лесу, слонялся у вороньих скал, и всё время путался у дубов под корнями, разбрасывая заросли колючей малины по облысевшим оврагам, пятнистым от первоцветов. Внезапно, порозовев от недоспелых чувств, насквозь пропитанных ароматом ярко-алого шиповника, наш юный герой бросился из Леса наутёк, но, не пролетев и трёх земляничных полянок, со всего маху стукнулся хорошо проветренным лбом о рыхлый бугорок, поросший чашечками ночного любоцвета. Перепуганный ветреный проныра наскоро приложился ушибленным местом к прохладной рытвине, подёрнутой ледком, и, не найдя сочувствия у кареглазых сосен, забавно притихших в стороне, улетел зализывать душевные раны горьким сквознячком.

Вдруг что-то больно кольнуло могучее деревянное сердце. Замирая от волнения и чуть дыша, Лес склонился над лебединым озером, тихо спящим в своей хрустальной колыбели. Вечнозелёный патриарх заскользил причудливой тенью по его прозрачной поверхности так, словно листал лепестками древние кедровые скрижали[2]. Он смотрел в глубину, ополаскивал озеро ветвями, пропитанными соком и смолой, гладил синими струями валуны, тихо спящие на его скалистых берегах.

Боль внезапно прошла. Лес стремительно приподнялся, встав на кленовые цыпочки с сосновых колен, разогретых ореховым маслом, потянулся к солнышку и замер. Изумрудной листвой, дрожащей от волнения на воде, Лес поместил своё намокшее отражение, подёрнутое серым туманом, в рябиновую рамку, обрамлённую благодатным небом. И когда на следующее утро взошло долгожданное солнце, Лес и его удивительные обитатели увидели своё земное отражение в небесах, раздобревших от весеннего дождя. Мать-Природа загадочно улыбалась с тем вечнозелёным можжевеловым великолепием, с которого всё и началось в нашей повести.

 

Как-то раз прохладным апрельским утром Лес закутывал густым оленьим мхом озябшую полянку, впервые поросшую нежной травой. Он порхал, словно белая бабочка, оттирая дёрном косогор, кружился скороспелым крыжовником за горой, пока приветливо не затих, деликатно покашливая глухим тетеревиным эхом. И было вот отчего. Вдоль Полуденного хребта, напевая и приплясывая невпопад, ковылял его закадычный друг, вечно простуженный Юго-западный ветер. Его синяя борода, заросшая кустами чертополоха, разлеталась пухом и пером на все четыре заячьи стороны. Добрый приятель, обутый в старые гусиные гнёзда, накрепко подвязанные ивовой лозой, опирался каменистыми бродами о песчаные отмели сероглазой певуньи Солнечной гряды.

Разомлевший бедолага натыкался на её округлые берега, и всё время чихал, стряхивая золотой песочек в ручейки, журчащие васильковыми нотками в ушах каменистой подруги. Мокрый ветер, забрызганный резвыми протоками гряды, дулся на ёжиков, лосей и птиц. Новый носовой платок, подаренный ему Утренним рассветом, был до невозможности сырым. Его изумрудно-коричневая ткань, вся в набухших берёзовых почках, с зеленеющими листочками по краям, стала фиолетово-синей от липкого тумана, хлюпающего по лесным тропинкам.

Юго-западный ветер тяжело дышал, посвистывая журавлиным носом, он ненастьем, скрипом и тоской наполнял заброшенные гнёзда. Весёлым друзьям, прилетевшим на лесную встречу, было ясно, что к весеннему застолью с огненно-рыжими беличьими плясками под ореховый перестук красногрудых дятлов ветер не был готов, а заячьи хороводы нагоняли на него осеннюю тоску.

Промокший насквозь ветеран хоть и был от макушки до пяток весь в первоапрельских сквозняках, но, как и прежде, по-флотски лихо отвечал трёхбалльным сердечным приветствием на крепкое лесное рукопожатие. Верный друг и вечный странник, ветер по старой морской традиции с хрустом заламывал перед весенним Лесом, раскрасневшимся от солнышка и сока, край своей выцветшей бескозырки, треснувшей под натиском яростного Чаллихо[3].

Раздобрев от цветочной пыльцы и густых ежевичных объятий, друзья, сидя верхом на тёплом валуне, делились последними непыльными новостями, сладко пахнущими аравийским мёдом. Юго-западный ветер поблагодарил берёзового друга за чудесный журавлиный нос, промытый хвойным эликсиром. Поблагодарил и, на прощание, распушив индийским дыханием сосновые кроны, поспешил убраться восвояси, наполняя таинственным шорохом и тёплым лебединым пухом гнёзда, норы и дупла всех размеров, расцветок и хвостов.

Пожелав продутому другу горячих муссонов и сильных сухих Сирокко[4], а также полуденных бризов его родным, далёким и близким, Лес, согретый дружеской любовью, принялся за исполнение своих весенних обязанностей. Для начала колючим ракитовым кустом он стряхнул прошлогоднюю листву с седеющего лба каменного великана, затем протёр с паучьим мылом гранитные доспехи, в которые тот был закован, и наконец, приложившись стоголосым ухом к его блестящей груди, заслушался перестуком дятла, прилетевшего на помощь деревянному сердцу.

Столетний дуб, мудрый советник и хранитель всех серебристых ключей дивного Леса, бьющих прямо из-под его могучих корней, внезапно помолодел. Он, как в первый раз зазвенел незрелыми желудями, расскрипелся заоблачной кроной о вечнозелёной любви. Лес глубоко дышал, и только по весёлому бурчанию друга ветра, поперхнувшегося сахарной ватой мартовского тумана, становилось ясно, что всё растущее в его вечнозелёной жизни полно любви, энергии и тепла. Радостный писк енотов, вылезших из тёплых норок, согретых дружным сопением, да топот сонных ежей, шумно покидающих свои мохнатые гнезда, были чудесным тому подтверждением. Ёжики любили червей!

Их колючие домики, так уютно устроенные среди дубовых корней, своим взъерошенным видом напоминали кораблики, севшие на мель. Доверху набитые белыми чашечками прошлогодних желудей, они нашли свой последний приют в океане ореховой скорлупы. Всем галдящим, сопящим и весело тявкающим жителям нашего удивительного Леса, вылезшим из раскисших норок, берлог и гнёзд поглазеть на ледяную корочку залива, таявшую, словно по волшебству, у них на глазах, было понятно — пришла весна, а с ней и что-то зовущее, невыносимо яркое, бесконечно любящее друг друга и всех, всех, всех!

 

Душистый Западный ветер, прилетавший с отвесных скал, всякий раз приносил с собой целую охапку яблоневых веток, накрепко перевязанную заботливой ольхой. Как добрый дворник в крылатом фартуке, оранжевом от облепиховых ягод, он тотчас же принимался мести этим поющим, звенящим, ликующим сквозняком по оврагам, холмам и пролескам, заваленным непроходимым валежником. Лесные тропинки, присыпанные утренним холодком, дымились от его белоснежных метёлочек от рассвета и до заката.

Наскоро засучив рукава серыми облаками, наш бодрый Западный ветер, в отличие от своего простуженного Юго-западного собрата, весело посвистывая, лихо скатился на малиновых шароварах, заштопанных острым соколиным пером, по гребню тающего ледника. Скатился весёлым кубарем прямиком к подножию исполина кедра, рыхлому от старых барсучьих нор. Могучий кедр, пахнущий сырым ореховым дёгтем, был властелином ягодного царства, лучшим другом и покровителем Горного ручья. Это его звонкие песенки так любил распевать счастливый Западный ветер, продувая свежим сквознячком первый весенний комплект начисто отстиранных туч, доверху наполненных грибным скороспелым дождиком.

По дороге домой утомлённый, но необычайно опрятный Западный ветер не спеша потягивал через хрустящую соломинку мятный сквознячок, взбитый с речными сливками. Счастливый и бесконечно свободный, он не глядя раздаривал утреннюю прохладцу всем глухим неумытым чащобам, рассылая воздушные струи по дремучим нехоженым тропинкам. Тёплым дождичком стучался в гнёзда, закрытые грачами на сучок, отпирая весенним громом тугие медвежьи засовы.

Всё происшедшее с Западным ветром прежде и теперь, от первого удара майского грома до последней капли тягучей сентябрьской грозы, было близко и бесконечно дорого его ветреному сердцу. Он стремился к солнышку и добру с самого мокрого в своей жизни дождя, прошедшего над любимым лесом, как будто родился и вырос среди пчелиного гула, весеннего шума и бесконечного лесного тарарама. Именно здесь, вдоль звериного брода, накрытого цветущим папоротником, и по самым извилистым тропинкам лисьего овражка, пылили его резвые пяточки. Они неслись по траве, оставляя прозрачный след на солнечных лучиках, пахнущих утренней душицей.

Лес, чирикая и радостно жужжа, возвращал его снова и снова на всё те же черничные поляны, залитые весенним дождём. Кроны сосен, пропахшие хвоей, янтарной смолой и солью, встречали песенкой залётный ветер, как подруженьки встречают молодца. А когда шум отцовского рокота стихал, его снова тянуло на золотистые дюны, согретые брызгами безоблачного детства. Там и только там он освежал свою продутую годами память ароматами грибных бугорков, разбросанных среди огромных валунов, отсыревших в хмурое ненастье.

Иногда задумчивый Западный ветер «спотыкался» о воспоминания детства: солнечные воспоминания о доме, горячих скалах и своей семье – и тогда парил в облаках, будто случилось то, о чём, незабываемом и чудесном, он когда-то мечтал, сидя с друзьями на корабельных мачтах. Эти воспоминания уносили его на волшебных крыльях высоко-высоко над землёй, пугая и любя, даря радость, небо и покой. Согретые юношеской любовью и нежной заботой о семье, вместе со старыми и самыми надёжными друзьями, они навсегда оставили в его сердце оранжевые следы, сладкие, как марокканские апельсины. К сожалению, со временем многое потерялось: одно в безрассудной юности, беспечной и свободной, как огонь, другое в белобрысом детстве, оставленном вместе с лошадками и кораблями за порогом родительского дома. Бывало и по-другому, когда воспоминания о любимых родителях брали верх над его упрямством и свободой, и тогда, смешав в одиноком облаке все несбывшиеся мечты, они провожали память всё выше и выше до самых грохочущих небес.

Пытаясь отделаться от сырых сквознячков, притаившихся в его собственном «дырявом шкафу», бедный ветер, как бездомный бродяга, обнимал слоистыми облаками белые кипы черёмух, беззаботно распустившихся среди листвы. Всякий раз, очарованный воспоминаниями о ком-то, кого уже не вернёшь, или о чём-то приятном и невозможном, Западный ветер на минуточку замирал, улыбаясь кому-то яблочно-мятным взглядом. И этот весенний кто-то, шевеля вишнёвыми усами, посыпанными листочками клевера, словно сахарной пудрой, желал встречному ветру счастья, удачи и любви.

Порой далеко от родных берегов на душе у ветра остывал туман, и тогда быстрыми ласточками воспоминаний-побед, порхающих на крыльях встреч и разлук, к нему возвращалась юность, пролетевшая в дюнах, разогретых солнцем и песком. Как-то странно и совсем по-другому звучали в то незабываемое лето песни Корабельной рощи, заставляя бешено биться сердце, открытое настежь сердце влюблённого Западного ветра. Всё происходило как во сне.

Рано утром, глядя в её глаза, открытые от изумления и восторга, молодой ветерок бормотал что-то невразумительное себе под нос и спешил поскорее убраться прочь, подальше за лиловые косогоры, заросшие белыми акациями. Проплутав до зари по глухим запутанным тропинкам и, растеряв былую уверенность среди высоких холмов, он отдыхал на грибных бугорках, покрытых лунным серебром, освежая сиреневым туманом гулкую лесную глухомань. После жарких полуночных вздохов ветерок пробирался к своей спящей возлюбленной сквозь кусты колючей малины, заросшие жгучими крапивными стрелами. Крапива обжигала его душу и лёгкие крылья.

Под утро бедолага засыпал, качаясь на ореховых ветвях, словно новый месяц в сладкой колыбели. Ветерок улыбался во сне, как большое неразумное дитя, ярко светило солнышко, превращая его улыбку в новый день. Небосвод ярился и алел, расставляя всё по облакам: лучик солнца ветру и дождю, остальное маленьким ужам.

 

 

[1] Саа́мы – малочисленный финно-угорский народ.

[2] Скрижа́ль – доска с написанным на ней текстом.

[3] Чаллихо – сильный южный ветер в Индии.

[4] Сиро́кко – сильный южный или юго-западный ветер всего средиземноморского бассейна.

0
17:49
270
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...
|
Счетчик посещений Counter.CO.KZ - бесплатный счетчик на любой вкус!
Литературный Клуб "Добро" © 2018 Работает на InstantCMS Иконки от Icons8 Template cover by SiteStroi