Голубой янтарь

 

Наш учитель физики – Григорий Алексеевич, был денди в самом классическом понимании этого слова. Всегда одетый с иголочки, в безупречно сидящем на нем костюме, он и сам походил  на стрелки своих брюк – идеально параллельные прямые.  Изрядно облысевший, но сохранивший гордую посадку головы, он на мир взирал снисходительно и несколько надменно. 

Кабинет физики как нельзя лучше подходил его облику. В нем все было монументально. Огромный, темный от полуспущенных штор, с большой кафедрой, с высоким потолком – он напоминал средневековый готический собор. Потемневшие таблицы физических величин и портреты физиков усиливали впечатление. Физики все как на подбор были угрюмые, бородатые и суровые. Лишь портреты Марии Кюри-Склодовской, Эйнштейна и Льва Ландау разбавляли средневековую торжественность этого царства физики.  Пышные облака их волос придавали ему налет неуловимой праздничности.

Сходство с готическим собором усиливала и акустика. Наши звонкие голоса отскакивали от стен и падали камнями в темное бездонье кабинета. И особая прохлада окутывала  разгоряченные после физкультуры юные тела, высыхал смех на  губах, и мы чинно рассаживались за парты. Они тоже были потемневшими от времени.

Ровно через две минуты после звонка Григорий Алексеевич входил в класс. Лицом, словно брат-близнец  телеведущего Юрия Сенкевича, он не обладал ни улыбчивостью того, ни умением расположить к себе собеседника. Григорий Алексеевич был лордом, застегнутым на все пуговицы, внутри и снаружи.

Уроки он строил по своему собственному принципу. Никакого разделения на опрос учащихся по предыдущей теме и объяснение нового материала не было. Григорий Алексеевич или неделями напролет диктовал нам лекции, мерно прохаживаясь между рядами, или по нескольку раз подряд устраивал фронтальные опросы. И тогда пощады не жди! Прямой, высокий, с набрякшими веками и чуть трясущимися руками он восседал за кафедрой и бесцветным, лишенным всяческих модуляций, голосом вызывал к доске очередного страдальца. Конечно, таковыми являлись не все. Многие из нас прилично знали физику. Но я не была в их счастливом числе. Мои дорогие родители-физики, отчаявшись вложить в мою голову хоть крупицу понимания завораживающих словосочетаний: «правило буравчика», «закон гидростатики», «закон Бернулли» и тому подобное, просто принялись решать мне школьные задачки. Я их аккуратно переписывала, и предъявляла Григорию Алексеевичу как свидетельство не окончательной своей тупости в физике. Григорий Алексеевич рисовал мне «четверки» и посматривал на меня иронично! Кому как не ему было знать, что в учебниках по физике я больше заглядывалась на портрет физика Сади Карно, потому что он, в отличие от своих коллег, был красив и еще не успел обзавестись академической бородой. Сами же труды Карно по физике интересовали меня куда меньше! Точно так же моей настольной книгой с двенадцати лет была книга Евы Кюри о своей матери. Но и в ней меня больше привлекали не работы супругов Кюри по открытию радия и полония, а личность самих ученых. В законе Архимеда меня больше интересовала ванна, в которую изнемогающий от жары грек решил бултыхнуться; в законе Ньютона – сорт яблока, которое свалилось ему голову, его сочность, вкус, цвет. Все что хоть капелькой могло вызвать ассоциации, выпускало джинна моего воображения из бутылки. Она цвело, и распахивало радужные миры предо мною. Григорий Алексеевич в эти минуты не мешал мне. С точностью метронома падали звуки бесцветного голоса и это была единственная хрупкая связь с реальным миром!

Понятно, что такая восхитительная беспечность не могла длиться вечно. Результатом моего триумфального позора  явилась злополучная единственная тройка в аттестате по физике. На фоне сияющих пятерок и четверок, тройка эта ехидно скалила зубы моим родителям! Мне на нее, в общем-то, было начхать; я знала, что свяжу свою жизнь с филологией. Но, вот родители,  в особенности, мама, грустно смотрели на аттестат и приговаривали: «Хоть бы по какому-нибудь другому предмету она была!»

А «тройка» получилась совершенно внезапно и неожиданно. Так же как неожиданно появляется все, что остается навечно. До сих пор не знаю, какой злой чертик дернул незабвенного Григория Алексеевича вызвать меня к доске, когда на урок пришла комиссия с проверкой. 

До сих пор ясно помню этот день – 8 апреля 1986 года. Готический храм кабинета физики был суров и торжественен больше обыкновенного.  И, вот, комиссия расселась на задних партах; я, в полной уверенности, что к доске вызовут сильнейших, приготовилась изобразить предельное внимание примерной ученицы.  Благость и жертвенное рвение науке изобразилось на моем лице! Еще минута, и … я снова воспарю в сладостный мир своего воображения!

— Багирова! – надтреснутым голосом вызвал меня Григорий Алексеевич. – К доске!
Я не испугалась – это было позже! – я удивилась настолько, что соседка по парте дернула меня за рукав, иди, мол!

Все еще недоумевающая я вышла к доске и с интересом посмотрела на нее. В последний раз я стояла возле нее в прошлом году. Больше, милосердный Григорий Алексеевич не тревожил ни меня, ни себя.

— Ваша задача № 147. Приступайте! – Григорий Алексеевич медленно повернулся и принялся объяснять действие какого-то механизма.

Я написала условие задачи и застыла в позе угнетенной невинности.

— Ну-с, Багирова, что будем делать? – раздался миролюбивый голос Григория Алексеевича. Он, кажется, понял свою оплошность. Не стоило вызывать слабого ученика при комиссии.

— Очевидно, надо что-то делать! – голос Григория Алексеевича пробудил во мне «храброго зайца» и я обнаглела!

— Несомненно! – саркастично подтвердил учитель. – Так что же надо сделать?

— Здесь надо, надо…

— Не правда ли, вы хотели вывести формулу кинетической энергии?!

— Правда-правда! – радостно закивала я. – Я как раз о ней и думала!

— Я рад, что мы мыслим в одинаковых плоскостях, Багирова! Пишите!

У меня за спиной выросли крылья! Дело в том, что формула кинетической энергии была единственной (!!!), которую я помнила с шестого класса наизусть. Помню до сих пор. Ek=mv2/2. 

Это была неслыханная удача! Радужный ветер воображения не оставил меня и пришел на выручку! Я знала, что он мне поможет!

Ломая и кроша мел, я бодро написала формулу и горделиво застыла возле доски.

— Ха-ха-ха! – раздалось за спиной. Я обернулась. Класс хохотал, а Григорий Алексеевич глядел на меня с выражением глубокой тоски и обреченности. В водянистых глазах его застыла вся скорбь этого мира.

— Багирова! – произнес  он трагично. — Я отдаю должное вашей замечательной памяти. Вы так кстати вспомнили формулу, которую мы изучали в шестом классе. Но, надеюсь, вы не забыли, какой раздел физики мы изучаем сейчас, в 10-м классе?

Я молчала, потрясенная! А что есть несколько разделов физики? Как интересно! И сколько? Смутно стали всплывать названия, будто острова, похожие на сон: оптика, термодинамика, статика… Стоп! А, что мы сейчас изучаем?!

— Фотоэффект! Фотоэффект мы сейчас изучаем! – воскликнул  Григорий Алексеевич в ответ на мои мысли. — Корпускулярную теорию света! — Это было первое восклицание, которое мы все услышали от него! Водянистые глаза его от бешенства стали ярко-голубыми! Что значило,  мне удалось вывести его из привычного индифферентного состояния!

— Да, Багирова, мы сейчас изучаем фотоэффект! Уже месяц! И там совершенно иная формула кинетической энергии! Там нужна постоянная Планка!

Размашистым шагом он подошел к доске, и, с силой вдавливая мел, написал несчастную другую формулу. 

— Видите!!! Вот это! – он жирно, так что поднялась меловая пыль,  подчеркнул одну из латинских букв, — это и есть постоянная Планка!!! Вы поняли?!!

Кто такой Планк? Почему его не нарисовало мне воображение? Как оно смело меня подвести! Впрочем, как не нарисовало?! Это тот дядька, похожий на писателя Ромена Роллана! Ромен Роллан любил музыку. И Планк тоже любил музыку. Ну, да он любил музыку постоянно! Отсюда и постоянная Планка!

— Да! – пролепетала я.

Григорий Алексеевич посмотрел мне в глаза и отправил на место. Назавтра журнал против моей фамилии украсился двумя «двойками» в четверти и на экзамене получилась  «тройка». Это не было справедливо. Это было милосердно. По справедливости я заслуживала единицы! Но, возможно, человечество давно бы вымерло, если бы с ним поступали только по справедливости.

Мы встретились с ним в последний раз, когда я уже была студенткой четвертого курса. Я летела домой после экзамена летней сессии, пробегала мимо своей школы и чуть не врезалась в него. Он заметно постарел, хотя был, по-прежнему, невозмутим  и подтянут.

— Не стоит так торопиться, Багирова! – прозвучал знакомый ироничный голос. – Быстрота перемещения материальной точки по направлению к цели еще не определяет скорое достижение этой цели.

— Ой, Григорий Алексеевич, простите! Здравствуйте! Как вы?

— Благодарю. Нормально. Вы лучше расскажите о себе. Как учитесь?

— Отлично! – похвасталась я. – Мне нравится.

— Ну, что ж, литература и филология всегда были ваши страстью. Рад за вас. Вы, кажется, еще хорошо успевали и по биологии.

— Да, — изумленно протянула я. И как он только все помнит?! – Я любила литературу и биологию.

— Да-да, De Rerum Natura, — задумчиво сказал он.

— Что?

-Так, — усмехнулся он. – «О природе вещей». Лукреций Кар, поэт, ученый и философ. Вспомнилось. Пройдемте-ка в сторону. Что же мы на пути у людей стоим? Или вы торопитесь?

— Нет, что вы!

Мы присели на скамейку под большим  платаном. Он почти укрыл ее тенью, но сквозь листья то и дело прорывались веселые солнечные лучи. Один из них выхватил янтарь на моем кулоне и зажег его россыпью теплых искр. Невозможно было им не залюбоваться!

— Вы любите янтарь? – спросил учитель.- Он идет вам.

— Да, мне нравится этот камень. И потом это память. Вообще это были серьги моей прабабушки. – Я протянула Григорию Алексеевичу свой кулон (он и по сей день со мной) со старинной огранкой на серебре. – Во время войны одну из серег прабабушка выменяла на полбуханки хлеба и немного яблочного повидла. Тогда выменивали на продукты все ценное. А после войны уже бабушка сделала из оставшейся серьги кулон и он до сих пор так и переходит по наследству в нашей семье.

Григорий Алексеевич едва заметно улыбнулся. И в глазах его вдруг затеплились голубые огоньки с медовым оттенком. «Точно голубой янтарь» — подумала я. Об этом исключительно редком сорте янтаря мне было известно.

— А вы знаете, Багирова, — по-прежнему иронично спросил он, — легенды о янтаре? Или фольклор не входит в число изучаемых вами дисциплин?

Я улыбнулась. Вопрос был задан явно в шутку,  шуткой надо было и ответить.

— Ну, конечно, не так хорошо как вы, но какие-то  легенды известны и мне. Древнегреческие, латышские. О Фаэтоне, сыне Солнца, Мелеагре, о царевне Юрате и ее янтарном замке.

— А о птице Гауя? 

— Нет.

И на маленькой скамейке под раскидистым платаном, отнюдь не романтичный наш учитель физики поведал мне прелестную легенду  о волшебной птице Гауя в ярко-голубом оперенье, о янтарном ожерелье удивительной красоты, что хранила эта птица в своем гнезде. О том, что каждая пластина его обладала чудесной силой. Посмотришь с одной стороны – увидишь затерянный мир с его обитателями. С другой – перед тобой леса, моря и горы. С третьей – небо, поля, равнины и реки. А с четвертой – сады, деревья, оливковые и дубовые рощи. Все во славу жизни и природы, и труда рук человеческих.  И о злом заморском короле, что позавидовал птице и велел своему лучшему охотнику отнять янтарное чудо у нее.

И свершилось злодейство! Подстерег охотник голубую птицу, когда та улетела к морю, и выкрал у нее ожерелье. И, опьяненный легкой победой, сел на свой парусник и собрался отплыть. Но как вихрь налетела на него разгневанная птица, вцепилась когтями и подняла в воздух. «Отпусти меня, — взмолился охотник, — я верну тебе ожерелье. Ну, хочешь, возьми за него выкуп». 

Не дослушала птица охотника  и сказала: «То, что ты украл, земля подарила людям. Но владеть этим даром дано не тому, у кого длинные, а у кого умелые и работящие руки, умное сердце и добрый ум».

С этими словами птица разжала когти, и охотник упал в море. А ожерелье хоть и не было тяжелым, потянуло вора ко дну. Испугался охотник, выбросил ожерелье, и скрылось золотистое чудо в илистом дне. Кое-как выбрался охотник и на суденышке своем отплыл восвояси.

Король был очень разгневан, и велел казнить охотника. Прошло много лет. Никто не видел больше янтарного ожерелья и чудесной его хранительницы. Покинула она эти места навсегда. Но, говорят, будто каждая янтарная пластинка ожерелья пустила корни в илистом дне, и в этом месте выросло дерево. На его ветках  растут хрустальные свечи. Плачут эти свечи восковыми слезами о нежной обиженной птице, что больше не прилетит в эти края. И каждая такая слеза, попадая в руки людям, превращается в янтарь и рассказывает им о волшебных мирах, что потеряны для них навсегда.

— Изумительно! – выдохнула я. – Григорий Алексеевич, я даже представить себе не могла, что вы...

— Знаю легенды, а также многое другое, — спокойно подытожил он. – Боритесь с клише, Багирова. Клише портят человеческие отношения и представление о людях. Это в точных науках надо придерживаться установленных величин, мер и весов;  ваша стезя предполагает больше свободы для творчества. Могу поспорить, что вы решили, будто это легенда только о янтаре.

— А о чем еще? – не поняла я.

— О труде! – усмехнулся физик. – По большому счету, песнь во славу человеческого труда. О том, что только созидательному труду дается в награду красота. Человек должен работать, тогда будет радость для его души.

Это уже смахивало на лозунг, и я подавила улыбку. 

— Разве я сказал что-то смешное? Посмотрите на свои ладони.

Я взглянула. Ладони как ладони, испещренные линиями.

— Видите несколько глубоких линий? Вместе они как бы образуют букву «М» Это сейчас их модно называть линиями жизни, судьбы, ума и прочее. А в Голландии есть такой хороший обычай. Когда ребенок становится способен что-то соображать, мать показывает ему его ладошку и говорит: «Это буква «М», что означает man –человек. Ты – человек!» А потом она переворачивает ладошку и буква «М» превращается в «W» – work – работа. И говорит малышу: «Человек родился для того, чтобы работать. Человек должен работать» Ребенок запоминает, и ощущение труда живет в нем. В нем его усталость и удовлетворение. И это правильно, это здорОво, в конце концов, это продлевает жизнь.

Я промолчала. Григорий Алексеевич тоже задумался. Тень от платана стала гуще и длиннее. Потянуло холодом.

— Вечереет, — поднялся он и в глазах его вновь на секунду вспыхнули голубые искры с медовым оттенком. – Бегите, солнечная девушка. В свой век, в свой час.

— Простите?

— Ах, да, я и забыл, вы не прохOдите Цветаеву. – «Не прохOдите» было сказано даже не с иронией, а с сарказмом! «Езжай мой сын. В свой край, в свой век, в свой час, – от нас». Удачи вам.

— До свидания, Григорий Алексеевич.

Он ничего не ответил и медленно стал удаляться. Высокий, подтянутый, невозмутимый. В белоснежной рубашке и безупречно отглаженных брюках. Сам походивший на стрелки своих брюк – идеально параллельные прямые.

Больше мы никогда не встречались. Через несколько лет  одна из одноклассниц сказала мне, что Григорий Алексеевича не стало. Жена с сыном проживали отдельно. Другой семьи, кроме школы у него не было.

 

 

 

Уважаемые авторы! По вашим многочисленным просьбам внесены некоторые изменения в Правила сайта, касающиеся публикаций произведений большого объёма. В тех случаях, когда автор размещает продолжение одного и того же произведения в виде его последующих глав,частей и т.п., ему разрешается до четырёх публикаций в сутки..


Просьба к читателям! Поддержите, пожалуйста, творчество автора вашими комментариями здесь или репостами в соцсетях, нажав на соответствующие значки внизу этого текста.

+10
20:30
528
21:10
+3
Ляман, ты неподражаема!!! Прекрасная история, сочный образ учителя, живые диалоги — всё оживает перед глазами!!! Полный восторг!!! За Марину отдельное СПАСИБО!!! Садитесь, Багирова! Вам 5+++++++++++++++++++ rose
21:27
+4
Спасибо, дорогая Лелечка! Все так и было. Все в точности. Даже день, когда пришла комиссия! В гробу я ее видела!, испортила мне тройкой аттестат!)
Единственное, из соображений этики я изменила имя преподавателя. Но инициалы оставила подлинные Г.А.
Светлая ему память…
22:53
+2
Светлая память…
22:33
+2
Заслуженная пятерка. 5+ rose
08:18
+1
Спасибо огромное!
Интересный рассказ! Мне понравилось! Вам +5 rose
09:59
+1
Вам спасибо. Так, воспоминание детское…
Мне понравилось… несомненно 5+'
17:40
Спасибо огромное!
00:01
И от меня 5 за отлично написанное произведение. ))
17:40
Благодарю Вас сердечно!
13:49
Итог — 40 баллов.
Загрузка...
|
Счетчик посещений Counter.CO.KZ - бесплатный счетчик на любой вкус!
Литературный Клуб "Добро" © 2018 Работает на InstantCMS Иконки от Icons8 Template cover by SiteStroi