Бог шельму метит

Бог шельму метит

        Старенький автозак, напрягаясь, тянулся по дорогам предгорий Заилийского Алатау, недалеко от Алма-Аты, этапируя группу заключенных от городского следственного изолятора до тюрьмы строгого режима, что недалеко от города, потому и этап оказался коротким и не изнуряющим. В этом автобусе была и Антонина – героиня нашего рассказа.

        Впервые с начала следствия она увидела горы. Она с детства любила горы, родилась и все детство прожила в горном краю – на Алтае. Там с мужем Константином были их корни, там и отцы их головы сложили в годы Гражданской войны: отца Антонины, Протоиерея Михаила, застрелили красноармейцы; отца мужа, Константина, красного активиста, зарубили белогвардейцы армии Колчака.

        Вид из окна машины успокаивал. Горы гордо стояли многие века, не поддаваясь никаким стихиям, а наоборот, сопротивляясь им. Вот и сейчас небо над зэками было ясное только из-за того, что облачный фронт уткнулся в горный хребет с обратной стороны и облака никак не могли преодолеть эту преграду.

         В свое время старший брат Константина, Петр, с семьей переехал в Алма-Ату: полюбился ему этот гостеприимный тихий и спокойный край, город, по душе пришлись и люди, и их обычаи. За Петром и Константин со своей семьей перебрался туда же. Прижились там, а характер гордого народа алтайских горцев так и остался у Антонины на всю жизнь. Никогда никого ни о чем не просила и ни перед кем спины не гнула.

        Антонина смотрела в окно автозака, и постепенно размягчалась и отогревалась ее душа после пережитых допросов, очных ставок и обысков. Смотрела неотрывно на горы и все думала-думала. «Может еще и повезло мне, что взяла всю вину на себя: товар-то уже, наверное, был несколько раз перепрятан с одного места в другое. Само начальство не знало, куда он потом делся: возможно, целая группа преступников с этим делом связана была. Избавились бы как-нибудь от меня (да хоть с поезда скинули), а вину все одно на одну нее бы и повесили; может быть, крупная махинация выстроена была под кассира, доверчивого и неопытного, – с грустью думала Антонина. – А так еще, может, с детьми своими когда-нибудь увидеться придется. Срок-то он не вечный же!»

        – Что? Даже и разговаривать с нами не хочешь? – подошла к Антонине блатного вида заключенная. Подошла и смотрит прямо в глаза Антонине, с наглым видом перебрасывая не горящую папиросу из одного угла рта в другой явно вызывая ту на скандал и выискивая только предлог, за что бы зацепиться и с чего бы начать скандал, а то и драку.

        Повернулась к ней Антонина, выпрямила гордо спину да такими глазами взглянула на нее, что та сразу отшатнулась назад.

        Больше Антонину никто не побеспокоил: увидели в ее глазах упрямый злой и неукротимый характер. Такой она стала после долгих недель раздумий в следственном изоляторе.

        Смотрела Антонина на Алма-атинские горы, и чем дольше смотрела, тем больше радовалась, что хоть жива еще осталась. А была она по прошлой своей натуре веселая, жизнерадостная: и певунья, и плясунья, и на месте минуты усидеть не могла.

        Но порядки тюрьмы особого режима и нервы, истраченные на предварительном следствии, быстро сломали ее здоровье. Уже через месяц заключения тюремный врач определил у нее сердечную недостаточность, гипертонию и астму в тяжелой форме и, как следствие этого, неспособность к какой-либо работе и ходатайствовал перед начальником тюрьмы о переводе Антонины в больницу.

        Через три года выпустили Антонину из тюрьмы по амнистии по состоянию здоровья: так три года и пробыла она в тюремной больнице.

        И все снился ей сон, что батюшка Михаил стоит на облаке и кадилом машет и все молится, молится, а Антонина, с детьми весело смеясь, прыгают друг за другом с горы на гору, все дальше и дальше удаляясь от него, и машут ему, вроде как прощаясь.

        К выходу из тюрьмы сама дойти не могла – конвойный помог.

        – Мама! – кинулись сын Вениамин с дочерью Галиной к Антонине, когда та с большим трудом, пошатываясь и облокотившись на руку конвойного, переступила порог тюрьмы.

        Прошли годы, казалось, что забыто уже все, быльем поросло; здоровье у Антонины хотя и не восстановилось полностью, но значительно улучшилось, вот только нитроглицерин от сердечных приступов с собой теперь постоянно носила: нет-нет, а сжимало сердечко-то.

        Антонина Михайловна, как всегда не спеша, шла по окрестным магазинам за продуктами на всю семью. Она всю жизнь была домохозяйкой, и для нее ходить по магазинам было дело привычное. Хотя и уехал сын Вениамин и младшая дочь Валентина (свои семьи и квартиры завели), семья не уменьшилась: старшая дочь Галина с мужем и с двумя детьми так и осталась жить с матерью. Но у молодежи – так Антонина называла своих детей и внуков – вечно разные дела и времени ни на что не хватает. Вот и продолжала, как и раньше, ходить за продуктами и готовить на всех. Зато сколько же радости было, когда вечером все усаживались за один большой стол, который еще муж ее покойный, Константин, своими руками смастерил.

        Когда-то она с дочерьми да сыном по пятницам ходили закупаться на всю неделю. Теперь шла она не спеша, ходила по два-три раза в день, покупала понемногу, и то тяжело нести было: ноги болели. Да! Возраст давал себя знать, силы уже были не те, что раньше. Но за долгие годы так привыкла заниматься домашним хозяйством, что все равно ей все хлопоты в радость были. Шла и думала о чем-то, о своем.

        – Извините. Здравствуйте! Вы меня не помните? – неожиданно обратился к ней прохожий, старый сморщенный мужчина маленького роста и с сильной одышкой опирающийся на палочку и волочивший ногу – сразу видно, что очень больной человек.

        Антонина с удивлением посмотрела на него, но не подала виду, что узнала, хотя сразу вспомнила эти глаза – хитрющие глаза с колючим безжалостным взглядом...

        – Вы, Тонечка, меня, наверно-таки, и не вспомните? А ведь мы когда-то вместе работали в городском комбинате быта: вы – в ателье при комбинате, я – начальником комбината, – сказал, отдышавшись, прохожий. – Петр Ефимович меня зовут. Вспоминаете? Сколько раз вас на улице видел, давно грех в душе ношу и склонил голову, а вот догнать не удавалось: здоровье.

        – А зачем меня догонять-то понадобилось? Хорошо вас помню – всю жизнь помнить буду, – ответила Антонина. – Вижу, с трудом ходите. А лет-то вам не так уж чтобы и много. А про себя подумала: «Сам-то и отчества моего не помнит».

        – Да здоровья совсем у меня нет: за грехи мои, за грехи Бог наказывает, так я думаю, видно, уж недолго осталось мучиться-то, – грустно проговорил он. – Вот и перед вами покаяться хотел. Обидели мы вас тогда – ой как сильно обидели.

        – Обидели, говоришь? – сразу перешла на «ты» Антонина. – Нет! Обманули! Помню я тебя и Елену Леонидовну твою – начальницу ателье при комбинате – помню. Она и вертела-крутила тобой, как могла, чтоб Бог вас покарал, – и плюнула Петру Ефимовичу прямо в лицо, отчего лицо его, итак все испещренное морщинами, сморщилось еще более и стало похоже на старый перезревший гриб.

        – Вам двоим на нарах сидеть надо, а не каяться за свою воровскую жизнь. Ну ничего, отольются вам слезиночки мои. Бог – он все видит, – совсем разгорячилась Антонина, резко повернулась и быстрым шагом пошла в другую сторону, решила другой дорогой обойти магазины.

        Но память – память! Ее же не выбросишь вот так просто из головы.

        – Вывел все-таки из себя старый расхититель государственного имущества, а считай, по тем временам – при бывшей-то власти – народного, – в конец разозлилась Антонина и положила под язык сразу две таблетки нитроглицерина. В скверике присела на скамеечку, и завертелись вихрем в голове воспоминания тех лихих для нее лет.

        Пока муж Константин не болел и работал, и семья жила хорошо, не зажиточно, но хватало. С его смертью все в семье изменилось: стало тихо, не раздавался задорный девичий смех, не слышались больше звуки патефона. Старшая дочь Галина только получила высшее образование, младшая еще училась на третьем курсе Университета, сын – самый младший в семье – учился в военном училище.

        Надо было идти работать, иначе не проживешь. Старшая дочь устроилась на работу. Младшей дочери еще учиться надо было два года. Сын (стиснув зубы, а все равно со слезами) уволился из военного училища и поступил работать на мебельную фабрику учеником столяра, а по вечерам подрабатывал учеником краснодеревщика.

        Антонина тоже решила помочь семье, хоть и говорили дети ей:

        – Ну куда ты, мам, пойдешь: ни образования, ни специальности у тебя нет. Мы уж сами справимся, а ты продолжай по дому хозяйничать.

        А тут оказия: требуется кассир в ателье при бытовом комбинате. «Ну какая уж там сложная работа у кассира?» – и устроилась Антонина в ателье. Работа ей понравилась – простая работа и начальство обходительное: то про детей спросят, то про настроение. Месяца не проработала, как вскрылась крупная недостача, а недели три тому назад подходила к Антонине Елена Леонидовна, заведующая ателье, попросила акт какой-то подписать, сказала:

        – Акты по правилам полагается трем человекам подписывать, а заведующий складом неожиданно заболел, а бумага срочно нужна. Это дело обычное, ничего здесь такого нет. Подписывай.

        Только один акт и подписала Антонина.

        – За что же мне в тюрьму, не брала я себе ничего! – упиралась Антонина, в то время как Елена Леонидовна и руководитель комбината Петр Ефимович пытались уговорить Антонину взять всю вину на себя.

        Объясняли они Антонине:

        – Тебе одной много не дадут: трое детей, мать-одиночка. А так за групповое преступление закатают нас всех троих на полную катушку: лет пятнадцать, а то и больше дать могут, ведь это же не у частного лица что-то взять – это расхищение государственного имущества, тут другие сроки. Кто твоим детям тогда поможет? А может, и не увидишь ты их больше никогда. А возьмешь все на себя – мы поможем, в беде семью твою не оставим. Решай, пока не поздно, – уговаривали они Антонину. – У тебя ведь ничего не нашли при обыске, вот много и не дадут.

        – И детям поможете прожить без меня? – спрашивала и переспрашивала она начальство, заикаясь, с нервным тиком и вся в слезах.

        – За это можешь не беспокоиться: всем обеспечим, – уверенно говорила Елена Леонидовна, одергивая постоянно Петра Ефимовича, чтобы тот что-нибудь не то не сказал.

        И так думала она, и так: «А кто детям поможет?» и... так ни с кем из семьи и не посоветовавшись, согласилась.

        Следствие. Суд. Срок определили в пятнадцать лет. Как услышала Антонина про срок, так и вынесли ее без сознания из зала суда, очнулась только уже в камере.

        – Не верю я вам, Антонина Михайловна, ну вот ни на грош не верю, а помочь вам ничем не могу. Вину на себя взяли, товар так и не нашли, да и не было его у вас, – сказал с сожалением следователь, что вел дело. – А ведь обманут вас, уж верьте опытному человеку, обманут. Потом поймете, да поздно будет.

        – Что вы мне все в душу пытаетесь залезть – моя жизнь: как хочу, так ее и проживу, – огрызнулась Антонина.

        – Твоя-то твоя, но только у тебя еще и дети есть, да вот и мне приходится, как ты говоришь, вмешиваться в эту твою жизнь – обвинение подписывать да невинного человека на большой срок обречь. Совесть–то у меня есть? Как думаешь? – тихо с сочувствием произнес следователь.

        Статья, по которой проходила Антонина, относилась к особо тяжким преступлениям с конфискацией имущества. При обыске оказалось, что имущества, сколь-нибудь ценного, у нее не было. Присудили ей отбывание срока в тюрьме строгого режима.

 

        – Ох, засиделась я на этой скамеечке, полжизни вспомнила, – и только поднялась, чтобы пойти дальше, как смотрит, сидит на краешке на этой же скамейке на самом углу ее Петр Ефимович. И так у Антонины тяжело на душе стало, как будто подслушал этот старый жулик все ее мысли. Опасаясь, что Антонина снова прогонит его и слушать не станет, сразу же начал говорить:

        – Я же вам еще самое главное не рассказал – за Елену Леонидовну. Вот горе-то у нее – горе, вот кого пожалеть надо. Попала-таки она под следствие за расхищение: все успокоиться не могла – жадность сгубила. А ведь говорено в Библии, что жадность – один из смертных грехов.

        – Ты давай мне про Библию не рассказывай. Продолжай-ка лучше про подружку твою.

        – Таки я про нее и говорю, – продолжил Петр Ефимович. – Я уж на пенсии по инвалидности был, поймали ее на чем-то, и светила ей статья «с конфискацией». А у нее дом богатый был, да еще и в центре города находился. Вот и переписала она дом на зятя, мужа ее дочери, чтобы уж все было так, мол, и у нее ничего нет, и у дочери ничего нет. А только Леонидовну посадили, зять сразу же развелся с ее дочерью, дом продал и уехал в неизвестном направлении. Так они с дочерью нищими и остались.

        Посмотрела на него Антонина и говорит, – волки вы – волки и есть, и живете по волчьим законам: горло друг другу перегрызть готовы, будь это хоть брат, хоть дочь, а хоть зять, – высказала она в глаза Петру Ефимовичу, затем повернулась и пошла наконец-то дальше.

        А сама так тихо-тихо прошептала:

        – А Бог все-таки шельму метит.

 

Не забывайте, нажав кнопку "Мне нравится" вы приглашаете почитать своё произведение 10-15 друзей из "Одноклассников". Если нажмут кнопку и они, то у вас будет несколько сотен читателей.

0
03:26
61
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...
|